Онъ все-таки не говорилъ.
-- Какой ты нерѣшительный всегда... вспыхивая, сказала она и дернула нервно плечикомъ. (Это было первое ты, которое Тавровъ услышалъ отъ нея въ жизни, и какою горькою пилюлею оно ему досталось).
И странно... вѣдь ему показалось, что Ольга и въ самомъ дѣлѣ разгадала его, что она права, что за нимъ есть-таки этотъ грѣхъ... Обычное его самоуваженіе, достоинство вмигъ разбились совершенно передъ напоромъ рѣшительной натуры дѣвушки.
-- Что же, сказалъ онъ совсѣмъ уже сконфуженный:-- какой есть. Такъ созданъ, значитъ.
"А еще хочетъ быть Наполеономъ", мелькнуло насмѣшливо въ Ольгѣ.
-- Это нейдетъ, Викторъ, мужчинѣ... Не сердись, сказала она, замѣтивъ, что онъ покраснѣлъ... И она положила свою руку въ его руки и стала передъ нимъ, смотря ему смѣло въ глаза.
-- Что же ты не договорилъ однако тогда, "что ты"?.. Говори, говори!
Нѣжность, съ какою относилась къ нему теперь Ольга, вмѣсто презрѣнія, котораго онъ заслуживалъ по собственному же сознанію -- ободрила его. "Добрая какая она" подумалось ему. Онъ постарался сдѣлать усиліе оправиться, собрать себя снова, такъ-сказать, въ повода, и принять опять свои приличный видъ...
-- Тебѣ очень хочется, чтобы я сказалъ... попросту говоря, люблю ли я тебя? улыбнувшись спросилъ онъ уже твердо.
Дѣвушка, теперь, въ свою очередь вспыхнула. Сама вызывала -- и сама же переконфузилась. Но она была не изъ тавровскаго десятка. Она не растерялась. Она отвернулась только въ полуоборотъ и кокетливо приложила руку къ уху, какъ-бы показывая видъ, что готовится слушать. Она улыбалась лукаво... Кокетка!