Черезъ четверть часа Марья Кириловна уже лежала въ постелѣ въ сильномъ бреду и перепуганной Лидочкѣ приходилось класть холодные компрессы къ головѣ и на сердце матери, а къ двумъ часамъ понадобилось даже послать въ ближайшее казенное селеніе за фельдшеромъ.
-----
Поздно. У Оглобиныхъ почти темно. Только въ спальнѣ Марьи Кириловны виднѣется огонёкъ -- это Лидочка возится около больной матери.
А на дворѣ, на ступенькахъ крылечка, все еще виднѣется фигура Оглобина. Сидитъ онъ, склонившись на локти, какъ-бы обдумывая въ отчаяніи, что ему дѣлать, послѣ всего, что только сейчасъ случилось съ нимъ. На сердцѣ все еще не остыла накипѣвшая досада.
Уже полночь. На дворѣ стоитъ не ночная темень, а какой-то прозрачный сумракъ. Вдругъ дверь тихо щелкнула и вышла работница.
-- Ужинать хочешь, Михайло Александрычъ? расталкивая въ плечо, спрашиваетъ она тихо Оглобина.
-- Не хочу.
Та стала уговаривать.
-- Сказано, не хочу.
Слышитъ она злой тонъ. Постояла, ушла, потомъ опять вернулась.