-- Ты бы посреднику далъ знать, посовѣтовалъ онъ.
-- Прійдется, согласился отецъ, и поспѣшно ушелъ въ кабинетъ, что-то написалъ у бюро и сильно позвонилъ.
-- Отправить завтра чуть свѣтъ съ верховымъ въ посреднику Бальмеру въ Желтухи, приказалъ онъ лакею: -- подать мнѣ раздѣться
Является разфуфыренная Палашка, чтобы помочь барину раздѣться. Тихо у нихъ идетъ эта работа. Признаки застарѣлаго барства такъ и блещутъ съ полною яркостію. Сниметъ сюртукъ, походитъ, снова посердится, покричитъ, потомъ за жилетъ принимается. А прислуга стоитъ, молчитъ, ждетъ. Онъ, не стѣсняясь, надѣваетъ при этой же Палашкѣ ночное бѣлье. Въ качествѣ образованнаго европейца и притомъ такого, который читалъ и Токвиля и Гизо, не можетъ же онъ признавать правъ женщины въ какой нибудь Палашкѣ! Для этого нужно быть въ самомъ дѣлѣ краснымъ!
Впрочемъ, въ отношеніи Палашки все это было еще извинительно, такъ-какъ ея мужа Сергѣй Иванычъ всегда находилъ болѣе удобнымъ держать гдѣ-то на оброкѣ, вдали, въ столицѣ... Палашка была старшая дочь экономки Власьевны. Это была еще женщина молодая, Еидная, съ такою высокою грудью, такъ опрятно, щеголевато всегда одѣтая. Она цѣнила вниманіе барина къ себѣ, всегда цаловала руку у него послѣ каждаго интимнаго свиданія, съ дворней мало зналась, не осмѣливалась ревновать, когда что нибудь замѣчала за Сергѣемъ Иванычемъ, но умѣла, по наущенію матери, кстати и покапризничать и тѣмъ держать барина слегка въ рукахъ; наконецъ, умѣла какъ-то такъ дѣлать, что у ней дѣти никакъ не жили болѣе двухъ-трехъ недѣль послѣ рожденія. Это представляло ту выгоду, что избавляло отъ излишнихъ хлопотъ, обузы и сплетенъ.
Сергѣй Иванычъ запахнулся халатомъ, взялъ со стола свѣчу въ тяжеломъ бронзовомъ подсвѣчникѣ, закурилъ на ней сигару и отправился въ столовую. Но волненіе, неостывшее еще въ немъ, мѣшало его апетиту. Это бываетъ. Онъ ни до чего не дотронулся...
И нельзя сказать, чтобы вся тревога, все волненіе, происшедшее въ Тавровѣ вслѣдствіе новостей, принесенныхъ бурмистромъ, происходили отъ скаредности. Нѣтъ, онъ былъ слишкомъ богатъ съ дѣтства и имѣлъ на столько благородства, что былъ застрахованъ отъ такого унизительнаго паденія человѣческой личности. Тутъ было что-то другое. Тутъ звучала какая-то обида, обида въ самое сердце.
Злымъ сидѣлъ онъ теперь у стола. Сердитый взглядъ почти неподвижно стоялъ на свѣчкѣ. Ему хотѣлось сорвать теперь на чемъ нибудь, или излить передъ кѣмъ нибудь все, что накопилось на сердцѣ, подѣлиться, оправдаться...
-- Это обидно, это больно до глубины души, сказалъ онъ. продолжая разсуждать уже вслухъ, и тонъ, которымъ онъ сказалъ это, показывалъ, что то, о чемъ онъ думалъ, пронимало его до глубины души (онъ ожидалъ, что сынъ перестанетъ читать и приметъ участіе въ разговорѣ): -- отчего я сержусь? Не покоса мнѣ жаль, не покоса. Я во всемъ этомъ вижу что-то поглубже, чего другіе не хотятъ замѣчать. Мнѣ обиденъ этотъ сумбуръ, эта анархія въ общественной совѣсти, этотъ кавардакъ!
Сыну до страсти хотѣлось продолжать чтеніе. То, что онъ читалъ теперь, становилось ежеминутно все интереснѣй и интереснѣй. Но продолжать читать, не отозваться на явный вызовъ отца къ разговору -- было неприлично. Онъ загнулъ уголокъ страницы, гдѣ остановился, и, откинувшись къ спинкѣ стула, сдѣлалъ видъ, что готовъ слушать.