-- Да, двадцать-два мильйона въ бобылей обратить позволь вамъ?
Сергѣй Иванычь очень разсердился.
-- Фуй, фуй, фуй, Викторъ!... Откуда это у тебя?... Съ тобой послѣ этого страшно оставаться въ комнатѣ.
Викторъ Сергѣичъ сжалъ недовольно губы и наклонился, какъ-бы собираясь продолжать чтеніе и тѣмъ покончить этотъ непріятный разговоръ.
-- Это было бы въ высшей степени и несправедливо и незаконно, сказалъ онъ горячо.
Сергѣй Иванычъ высоко поднялъ голову.
-- Никто больше меня не уважаетъ законности, съ гордостью сказалъ онъ.-- Какъ только самая ужасная несправедливость становится совершившимся фактомъ, закономъ -- я первый падаю ницъ и преклоняюсь.
-- Ну, вотъ тебѣ освобожденіе -- совершившійся фактъ.
-- Я и повинуюсь. Развѣ ты видѣлъ, чтобы я не пустилъ на дворъ становаго объявить, или ослушался въ чемъ?
-- Но вотъ же ты недоволенъ, осуждаешь, чуть не сопротивляешься?