-- Это не домъ, а каторга, задыхаясь сказалъ Миша.
-- Ахъ, маменька, говоритъ съ досадой Марья Кириловна у двери, въ то время, какъ Лидочка и работница подымаютъ старуху съ полу: -- вы сами всегда виноваты.
-- Дайте мнѣ ножъ! кричала свое старуха. Мишу ужь это разсмѣшило.
-- Больно, бабушка, рѣзаться, смѣется онъ.
-- Пошелъ ты вонъ, разбойникъ! какъ-то визжитъ со злости старуха. И она пуще прежняго заколотила себя годовой объ полъ: -- разбойникъ!... хамъ!... воръ, подлецъ!... развратникъ!... безбожникъ, отцеубійца! Будь ты проклятъ! Да разрази его Господи! проситъ она у Бога.
Ее подняли и поправили платье, совсѣмъ пришедшее на ней въ безпорядокъ, причемъ, какъ тряхнула Лидочка полу, вдругъ изъ кармана разлетѣлся по всей комнатѣ сахаръ...
-- А вотъ, зачѣмъ вы сахаръ прячете въ карманы, смѣясь, говоритъ Миша и принимается подбирать...
-- Самъ ты воръ, кричитъ и рвется бабушка: -- воръ, воръ, воръ! и не въ состояніи будучи вырваться изъ рукъ Лидочки и Настасьи, она плюетъ со злости на внука: -- Вольтеръ проклятый, Вольтеръ проклятый! вся трясясь отъ злости, ругаетъ она: -- массонъ, мужикъ, ишь, руки-то какія мужицкія отъ работы! хамъ, хамъ, хамъ!
Всѣ, смѣясь, уводятъ старуху въ другую комнату.
-- Я хотѣла съ тобой еще поговорить, объявила сыну Оглобина и вернулась въ спальню, гдѣ опять легла въ постель. Сынъ послѣдовалъ за нею: -- ты не перемѣнишь своего намѣренія и все-таки не желаешь идти служить?