Явился Миша въ столовую, по вчерашнему сердитый, надутый...
-- Что, мерзавецъ, убить вчера хотѣлъ мать, ехидно напустилась бабушка: -- полюбуйся, полюбуйся...
Миша, не отвѣчая, сѣлъ къ столу и хотѣлъ налить себѣ чаю.
-- Трескать-то мы умѣемъ, упрекнула бабушка.
Миша посмотрѣлъ на нее изподлобья.
-- Ишь, буркулы-то пялитъ, сказала бабушка: -- разбойникъ! мужикъ... хамъ... подлецъ! Космы ея растрепались, воротъ опять распахнулся и выказалъ ея сморщенную, противную шею. Что-то страшное, демонское опять засвѣтилось во всей ея фигурѣ...
-- У, вѣдьма, не вытерпѣвъ, съ презрѣніемъ сказалъ Миша сквозь зубы и отвернулся.
Бабушка, однакожъ, несмотря на свою обычную глухоту, разслышала это, небось, отлично и тотчасъ перемѣнила маневръ.
-- Охъ, охъ! закричала она во все горло и грохнулась на полъ: -- убить хотѣлъ, убить и меня хотѣлъ! И она, что есть силы, забарабанила со злости головою и ногами объ полъ. Лидочка, работница, даже сама Марья Кириловна, на босую ногу, въ одной сорочкѣ и юбкѣ, выскочила къ дверямъ.
-- Убить хотѣлъ, убить хотѣлъ!... раздавалось по цѣлому двору: -- Вѣдьмой назвалъ!... Дайте мнѣ ножъ, дайте мнѣ ножъ, завывала старуха: -- хочу зарѣзаться, не хочу больше жить!