-- Спору нѣтъ, спору нѣтъ, любезнѣйшій Николай Ѳедоровичъ, горячо говорилъ графъ, держа его за обѣ руки: -- спору нѣтъ, что это прекрасно, что это благородно. Но свѣта не передѣлаете -- и все-таки -- утопія, я скажу, хоть сердитесь, хоть нѣтъ.
-- Однако, она мнѣ служитъ нѣсколько лѣтъ, и не измѣняетъ. А до другихъ мнѣ нѣтъ дѣла.
Илья Борисычъ пожалъ плечами...
-- Но теперь, улыбаясь добродушно, опять началъ онъ: -- но теперь, вы сдѣлаете мнѣ исключеніе на этотъ разъ, не станете отравлять моего семейнаго счастья настоящей минуты и возьмете... Неправда ли?
И онъ опять протянулъ руку съ деньгами.
Маркинсонъ попятился.
-- Просите, графъ, что нибудь другое... Исключеніемъ я васъ обидѣлъ бы.
И онъ снова пустился объяснять, что если, черезъ мѣсяцъ или два, не явятся симптомы этой же болѣзни у больной и все войдетъ въ правильную норму, то это будетъ значить, что леченіе было вѣрно и теперь окончено.
-- Тогда я самъ пришлю графу счетъ за леченіе, предупредилъ онъ, безъ всякой ложной церемоніи.
-- Да, да. Ну, и по крайней-мѣрѣ, вы тогда не обидите меня, старика, который, опять повторю вамъ, считаетъ себя многимъ вамъ обязаннымъ по настоящему случаю...