Такъ-таки въ этотъ разъ и не уговорили его взять столикъ. Онъ все отшучивался, ухватился за обыкновенную въ подобныхъ случаяхъ штуку -- попросилъ у графини портретъ, отсмѣялся и отдѣлался таки... Онъ далъ больной послѣднее наставленіе, какъ беречься, и посовѣтовалъ графу, какъ только станетъ окончательно крѣпчать больная, держать ее болѣе на воздухѣ,-- даже садовничать, копать совѣтывалъ, ѣздить верхомъ, развлекаться находилъ полезнымъ, и выѣзжать больше, не сидѣть дома.
Докторъ дружески со всѣми распрощался и ушелъ въ сопровожденіи графа, который пригласилъ его въ кабинетъ.
У себя въ кабинетѣ графъ снова повторилъ Маркинсону, даже съ нѣкоторою торжественностію, увѣренія, что никогда не забудетъ оказанной имъ услуги и, дружески пожимая ему руку, по оросилъ его взять безъ церемоніи пять радужныхъ на первый разъ. Къ немалому удивленію графа, оказалось новое непредвидѣнное препятствіе: Маркинсонъ рѣшительно отказывался принять деньги, отговариваясь, что у него правило не брать ничего, пока паціентъ не выздоровѣетъ, и что онъ, во всякомъ случаѣ, не возьметъ столько, а возьметъ, какъ сказалъ, сто рублей.
-- Что тутъ прикажете дѣлать? въ отчаяніи, и уже немного сердясь, сказалъ графъ, шлепая себя но колѣну.
-- Я, въ этомъ случаѣ, поступаю, какъ адвокатъ, объяснилъ Маркинсонъ: -- приносятъ ему дѣло, надѣется выиграть, хватаетъ у него знаній и силъ -- онъ договаривается и начинаетъ. Проигралъ -- ничего не получаетъ, по своей же винѣ; выигралъ -- твое, что выторговалъ.
-- Утопія, любезный докторъ, прекрасная, честная, благородная, но все-таки утопія, перебилъ графъ, беря его за руки: -- и не болѣе.
Маркинсонъ уже обидѣлся.
-- Позвольте вамъ замѣтить, графъ, сухо сказалъ онъ на эти насмѣшки: -- что вамъ ничто не даетъ права смѣяться и называть утопіею то, приложимость чего я уже нѣсколько лѣтъ на практикѣ испытываю съ успѣхомъ, и смѣяться такъ, какъ вы не смѣетесь вѣрно надъ шарлатанствомъ прочихъ моихъ собратій.
-- Я беру свое слово назадъ и извиняюсь, благородно сказалъ графъ: -- я не такъ выразился.-- И онъ жметъ руки доктора.
-- Моя система, продолжалъ, не слушая извиненій, Маркинсонъ, ужь потому заслуживаетъ не насмѣшки, что она могила для невѣждъ... Это не мало!... Теперь что?-- шулерство, чистѣйшее шулерство, всегда направо падаетъ, всегда выигрываетъ. Ни самолюбія, ни гордости! Одна мерзкая, хищная страсть поживы! Ткнулъ носъ въ дверь -- и рубль, ткнулъ въ другую -- другой. Есть ли польза больному, нѣтъ ли, докторъ все-таки свое возьметъ... По нашему же такъ: человѣкъ говоритъ, что животъ у него болитъ, голова или глазъ. Вольно? спрашиваю.-- Больно, говоритъ.-- Давай, говорю я, смотря по трудности болѣзни, рубль, пять рублей, десять, или двадцать-пять... Ужь тамъ мое дѣло, въ день ли я тебя вылечу или въ мѣсяцъ -- все равно пять, десять или двадцать-пять рублей получу. Не вылечу -- при тебѣ хоть твои деньги останутся... Предоставляю вамъ, графъ, самому рѣшить, гдѣ болѣе честности и въ чемъ менѣе черствости, предложилъ докторъ.