Но этотъ широко задуманный и прекрасно приведенный въ исполненіе сборникъ надписей былъ только первымъ шагомъ къ дальнѣйшему собиранію всѣхъ латинскихъ надписей, -- къ отыскиванію ихъ повсюду, куда только ступала нога римлянъ: первымъ шагомъ къ "Corpus inscriptionuin latinarum", о которомъ въ теченіе столѣтій мечтали ученые нѣмецкіе, итальянскіе и французскіе, неоднократно принимавшіеся за разрѣшеніе этой задачи и всякій разъ отступавшіе отъ нея, въ сознаніи недостаточности своихъ силъ и невозможности осуществленія этого замысла. Въ виду того, что берлинская академія поручила Беку издать греческія надписи, Моммзенъ надѣялся, что эта учевая корпорація также отнесется и къ задуманному имъ собранію латинскихъ надписей. Передъ нимъ встала поистинѣ исполинская проблема, если принять въ соображеніе тѣ, выдвинутые Моммзеномъ, научные принципы, которыми онъ долженъ бы руководиться. Въ своей поданной въ 1847 году въ берлинскую академію запискѣ, въ которой онъ докладывалъ "О планѣ и способахъ выполненія Corpus inscripticnum Iatmarum", едва достигшій тридцатилѣтняго возраста ученый такъ мастерски намѣтилъ всѣ существенныя черты этого плана, что уже въ этомъ докладѣ цѣликомъ отравился его несравненный организаторскій талантъ. Но потребовалось много лѣтъ, чтобы осуществить этотъ геніально начерченный планъ, хотя, впрочемъ, отъ него и были сдѣланы незначительныя отступленія.
Когда вышелъ изъ печати сборникъ надписей Нижней Италіи, казалось, что планъ этотъ, за невозможностью выполненія его, оставленъ, но, тѣмъ не менѣе, сборникъ произвелъ такое громадное впечатлѣніе, что съ нетерпѣніемъ ожидали новыхъ важныхъ открытій, которыя могъ сдѣлать только Моммзенъ,-- всѣ понимали, что лишь онъ одинъ въ состояніи довести до благополучнаго конца предначертанное, и возраженія смолкли. Таково было начало великаго творенія, къ созданію котораго Моммзенъ приступилъ вмѣстѣ со своими римскими друзьями Вильгельмомъ Генценомъ и Джіаномъ Батиста ли Росси,-- послѣдній въ это время уже былъ родоначальникомъ христіанской эпиграфики. И черезъ сорокъ лѣтъ, при непрестанномъ сотрудничествѣ своихъ младшихъ коллегъ Моммзенъ почти закончилъ этотъ трудъ. Насколько его роль въ этомъ произведеніи была руководящей, какъ велика была взятая имъ на себя часть задачи, какъ много онъ потратилъ личныхъ усилій въ общемъ и въ частностяхъ,-- объ этомъ могутъ судить только тѣ, кто были его ближайшими сотрудниками. Единогласно признано, что это сочиненіе является не только филологоэпиграфическимъ изслѣдованіемъ, но и имѣетъ первостепенное значеніе, какъ историческое произведеніе, первое изобразившее намъ внутреннюю исторію римскаго государства во времена царей.
Оно оказало могущественное вліяніе на дальнѣйшее развитіе всѣхъ вообще классическихъ наукъ, на развитіе географіи и юриспруденціи. Въ извѣстномъ отношеніи этотъ трудъ можетъ быть признанъ однимъ изъ главнѣйшихъ трудовъ Моммзена, какъ потребовавшій отъ него массу самоотверженной работы.
За этими плодотворными рабочими годами Моммзена послѣдовали годы его преподавательской дѣятельности. Уже на Пасхѣ въ 1849 г. Моммзенъ былъ приглашенъ въ лейпцигскій университетъ въ качествѣ экстраординарнаго профессора римскаго права. Здѣсь онъ встрѣтился съ своимъ другомъ и землякомъ Отто Яномъ, который билъ старше его всего нѣсколькими годами и первый вводилъ его въ область изученія филологіи въ университетѣ въ Килѣ. Здѣсь же заключилъ онъ союзъ съ Морицомъ Гауптомъ, вмѣстѣ съ которымъ, позднѣе, онъ былъ приглашенъ и въ берлинскій университетъ.
А завязавшіяся сношенія съ главными лейпцигскими книготорговцами и знакомство съ Густавомъ Фрейтагомъ и Юліаномъ Шмидтомъ еще больше побудило Моммзена къ ревностному продолженію работъ въ избранной имъ спеціальности. Но вскорѣ этотъ дружескій союзъ былъ разрушенъ: противъ Моммзена, Гаупта и Яна было поднято обвиненіе въ политической агитаціи, и три друга были судебнымъ порядкомъ лишены профессуры, на основаніи того, что они,-- какъ гласилъ приговоръ,-- "подавали соблазнъ обществу и представляли собой очень дурной примѣръ для академической молодежи".
На Пасхѣ 1852 года Моммзенъ опять получилъ мѣсто ординарнаго профессора римскаго права въ цюрихскомъ университетѣ. Послѣ двухлѣтняго пребыванія въ Цюрихѣ, умудренный политической опытностью, онъ покинулъ свободную Швейцарію и занялъ каѳедру римскаго же права въ бреславльскомъ университетѣ* Какъ прощальный даръ, онъ оставилъ швейцарцамъ сборникъ собранныхъ имъ тамъ римскихъ надписей и короткое, но содержательное описаніе современной римлянамъ Швейцаріи. Даже въ узкихъ рамкахъ этого сочиненія въ полной мѣрѣ выказалась образность и сила языка Моммзена. "Безъ фантазіи не можетъ быть исторіи", -- такія слова стоятъ въ послѣсловіи, находящемся въ концѣ этого сочиненія, "но все то, о чемъ александрійскіе и современные филологи любили и любятъ фантазировать, есть настоящая исторія. Истинный историческій изслѣдователь не о томъ старается, чтобы съ возможной полнотой возстановить дневникъ современности или, какъ въ зеркалѣ, отравить въ своемъ твореніи нравы и обычаи народа: онъ старается подняться на тѣ высоты, откуда, въ счастливые часы ему удается разглядѣть непоколебимые законы необходимости, стоящіе неподвижно, подобно вѣчнымъ Альпамъ, и откуда онъ можетъ спокойно созерцать людскія волненія и людскія страсти, подобно стадамъ облаковъ кружащіяся вокругъ этихъ законовъ, безсильныя ихъ измѣнить. Эту вырастающую передъ духовными очами созерцателя картину трудно сдѣлать видимой тому, кто не взбирается вмѣстѣ съ нимъ на вершины проникновенія. Въ лучшемъ случаѣ можно дать о ней лишь несовершенно" и смутное понятіе. Древо науки, какъ древо гесперидъ, только тому приноситъ золотыя свои яблоки, кто самъ въ силахъ сорвать ихъ; остальнымъ же ихъ можно лишь показывать".
Когда Моммзенъ писалъ эти слова, имъ былъ уже оконченъ первый томъ его "Римской исторіи", появившійся въ свѣтъ какъ разъ въ то время, когда онъ переселялся на житье въ Бреславль; начато же это сочиненіе было еще во время его пребыванія въ Лейпцигѣ. Эта книга, написанная имъ съ поразительной скоростью, разнесла славу Моммзена по самымъ отдаленнымъ угламъ земного шара и обезпечила ему безсмертіе. Уже въ слѣдующемъ году появился второй томъ, и спустя еще годъ -- третій, заканчивающійся разсказомъ о смерти Цезаря. Одновременно съ изданіемъ третьяго тома, онъ подвергъ значительной обработкѣ первую часть "Римской исторіи", проявивъ этой двойной работой удивительную силу духовной дѣятельности, сравниться съ которой могутъ лишь немногіе представители всемірной литературы. Трудно тому поколѣнію, къ которому я принадлежу, еще труднѣе для современной молодежи перенестись мысленно въ тѣ времена, когда еще не изучали римскую исторію по книгамъ Моммзена. Никогда не забуду я того глубокаго впечатлѣнія, которое мы, ученики, испытали, когда нашъ учитель исторіи прочелъ намъ изъ только что появившагося третьяго тома увлекательную характеристику Цезаря: здѣсь, изъ тумана далекаго прошлаго, римская исторія предстала главамъ нашимъ, освѣщенная яркимъ, живымъ свѣтомъ. Всѣ событія ея стали дѣйствительными въ нашихъ глазахъ. Нибуръ приводитъ въ одномъ мѣстѣ поговорку какого-то остроумнаго человѣка: "Римская исторія писалась раньше такъ, какъ будто бы того, о чемъ она повѣствуетъ, даже и произойти то никогда не могло". И, дѣйствительно, Нибуръ первый взглянулъ на Римскую республику не какъ филологъ и антикварій, а глазами историка и государственнаго дѣятеля, и первый вступилъ въ борьбу съ слѣпой привязанностью къ буквѣ и традиціи, а также и съ преувеличенно-раціональной критикой восемнадцатаго столѣтія. Но хотя Нибуръ и положилъ болѣе твердыя начала въ основаніе не только исторіи классической древности, во вообще и всякой исторической критики и въ основаніе всякаго метода, все же весь его умственный строй глубоко различенъ отъ умственнаго склада Моммзена, изслѣдованія котораго никогда не сходили съ твердой фактической почвы. Смѣлость, съ которой Нибуръ проводилъ аналогіи между чуждыми другъ другу народами, древними и новѣйшими, не сравнивая однихъ съ другими, но пользуясь этими аналогіями, какъ объясненіемъ тѣхъ или иныхъ римскихъ учрежденій, равно какъ и его геніальныя гипотезы, часто основанныя на дѣйствительныхъ фактахъ, могли лишь не надолго увлечь духъ Моммзена, изощрившійся на строгой логикѣ римской юриспруденціи. Я далекъ отъ того, чтобы опредѣлять въ данную минуту сравнительное значеніе двухъ великихъ историковъ, и, въ извѣстномъ отношеніи, они суть величины несоизмѣримыя. Но какъ бы сильно ни отразилось вліяніе Нибура не только на изслѣдованіяхъ по римской исторіи, но и на развитіи всей исторической науки вообще, все же нельзя доказать, чтобы знаменитый предшественникъ особенно сильно повліялъ на точку зрѣнія Моммзена въ его изображеніи римской исторіи. Говоря объ этомъ, надо прежде всего принимать во вниманіе тотъ фактъ, что Нибуру удалось довести свою исторію только до конца первой Пунической войны; читанныя же имъ въ боннскомъ университетѣ лекціи не даютъ возможности судить объ его взглядахъ на позднѣйшія времена Рима, между тѣмъ какъ Моммзенъ, въ своемъ всеобъединяющемъ изложеніи, трактуетъ исторію Рима, до Пирра включительно, какъ исторію образованія государственнаго строя и какъ часть исторіи Италіи. Такимъ образомъ, у Моммзена отступаетъ на задній планъ то, что составляетъ величайшую заслугу Нибура,-- а именно, удивительно правильная оцѣнка традицій, относящихся къ первымъ временамъ Рима, и только гораздо уже позднѣе Моммзенъ былъ вынужденъ воспользоваться изслѣдованіями Нибура, при чемъ онъ по-своему истолковалъ ихъ.
Дѣйствіе, произведенное появленіемъ "Римской исторіи", Моммзена, было необычайно. Она захватила громадный кругъ читателей. Смѣлый и независимый образъ мыслей, не смущавшійся ни обычными филологическими догматами, ни многими старыми излюбленными воззрѣніями, вызвалъ возраженія и недовольство, въ особенности среди филологовъ и педагоговъ; кромѣ того, общество шокировали замѣтно либеральныя мысли, не отрицающія политическаго движенія 1848 года. Но что могли сдѣлать эти одиноко раздававшіеся голоса противъ бури всеобщаго одобренія, вызванной этимъ геніальнымъ произведеніемъ не только среди всей націи, но и лучшихъ изъ коллегъ Моммзена! Всего умѣстнѣе будетъ, если я приведу слова одного изъ компетентнѣйшихъ критиковъ того времени. Знаменитый филологъ Фридрихъ Ричдь такъ писалъ своему другу Лерсу: "Я за одинъ присѣстъ прочелъ "Римскую исторію" Моммзена. Скажите на милость, облеченъ ли, подобно намъ, плотью и кровью этотъ человѣкъ? Я не могу выразить словами то благоговѣйное удивленіе, которымъ, вѣроятно, не я одинъ былъ охваченъ, читая его твореніе".
Мы всѣ испытали на себѣ этотъ необыкновенно захватывающій интересъ моммзеновскихъ произведеній. Пластичность, съ которой изображены фигуры римлянъ, дѣлающая ихъ живыми людьми,-- можетъ быть, даже слишкомъ живыми, -- партійная страстность, высокій даръ изобразительности, обиліе мыслей вмѣстѣ съ фантазіей поэта,-- всѣ эти чудеснымъ образомъ соединяющіяся свойства его произведеній покорили ему сердца.
Но непреходящее значеніе этого творенія все же заключается въ томъ, что въ немъ, подъ сіяющей литературной оболочкой, таятся результаты глубокой учености и огромнаго научнаго труда; въ немъ впервые заняли главное, по справедливости, принадлежащее имъ мѣсто глубочайшія историческія изслѣдованія. Ярко бросается въ глаза въ немъ острый ножъ всепроникающей критики вмѣстѣ съ творческой дѣятельностью смѣлыхъ комбинацій, и передъ нами, въ мастерскомъ изображеніи, проходитъ живымъ римскій народъ, во всѣхъ перипетіяхъ его исторической жизни, ясно вырисовывая намъ укладъ своего государственнаго строя и своей политической борьбы. Филологъ и юристъ принимаютъ въ этомъ сочиненіи равное участіе съ историкомъ. И "Римская исторія" Моммзена стала классической книгой нашей націи, въ тріумфальномъ шествіи обойдя весь свѣтъ. Она переведена на языки всего цивилизованнаго міра и служитъ интернаціональнымъ разсадникомъ культуры.