Въ то же утро и съ тою же почтой пришло изъ Ливерпуля письмо къ м-съ Клементинѣ Снаудонъ. Начиналось оно такъ:
"Клемъ, дружище! Я очень сожалѣю, что дѣла оторвали меня отъ гостепріимнаго домашняго очага. Тѣмъ болѣе это досадно, что случилось какъ разъ въ то время, когда обстоятельства могли помочь намъ обратить нашу жизнь въ непрерывное блаженство. Увы! ему не суждено осуществиться! Не огорчайся, пожалуйста, не огорчайся и, главное, не ломай мебели въ-сердцахъ, потому что, къ сожалѣнію, твои доходы впредь будутъ крайне ограниченны. Ты, копечно, не забыла, что я у тебя въ долгу за одну исторію, случившуюся въ Кларкенуэлѣ не особенно давно; такъ прими же, пожалуйста, это предупрежденіе въ качествѣ уплаты за долгъ. Какъ только мнѣ удастся устроиться здѣсь основательно,-- я, конечно, тотчасъ же пришлю за тобою; но весьма возможно, что до этой блаженной минуты пройдетъ еще не мало времени. А до тѣхъ поръ попроси мать свою снабдить тебя деньгами: я даю ей на это полное право. Призывая на тебя всяческія благословенія, желаю тебѣ быть здоровой и счастливой, и со слезами остаюсь твой, разбитый душою, благовѣрный".
XXXI.-- Разоблаченія.
Отсутствіе Джозефа изъ дому цѣлую ночь наканунѣ, казалось, могло бы подготовить Клемъ къ чему-то необычному. Но онъ до того ловко велъ свою игру, что ничего подозрительнаго ей не бросилось въ глаза, если не считать усиленной и какой-то особенно радостной привѣтливости въ его обращеніи съ нею.
Кромѣ этого сюрприза, ей много пришлось пережить или даже перечувствовать за послѣднее время. Изъ газетъ она узнала объ арестѣ Боба, и гдѣ только не побывала, разыскивая его! Ее столько же волновала его судьба, сколько и результатъ ихъ общаго смѣлаго замысла убить Джозефа. Всѣ подробности у нихъ были условлены; дѣло стало только за выполненіемъ. Только бы скорѣй, скорѣй избавиться отъ ненавистнаго Джозефа,-- избавиться во что бы то ни стало! Пеннилофъ съ рукъ не трудно сбыть, а тамъ и свадьба... свадьба съ Бобомъ!..
Такъ необузданно мечтала Клемъ, и не задумывалась, уничтожая всѣ преграды, которыя мѣшали тому, что ей казалось высшимъ счастьемъ. Давно ей не случалось плакать, но она горячо рыдала, когда ей пришлось убѣдиться, что ея Боба нѣтъ въ живыхъ. Она заперлась въ своей комнатѣ и плакала, и стонала, визжа, какъ раненный звѣрь. Отъ Джозефа не укрылось ея странное состояніе, и онъ позволялъ себѣ подшучивать надъ нею, не подозрѣвая, какія страсти разжигаетъ въ ея грубой, озлобленной душѣ. Ему и въ голову не приходило, что Клемъ въ разговорѣ и въ газетахъ жадно накидывается на каждый намекъ объ отравленіяхъ и о дѣйствіи ядовъ, который ей удавалось разыскать въ газетахъ. И, конечно, Джозефъ прекрасно сдѣлалъ, что поторопился уѣхать: слишкомъ у нея много накопилось противъ него желчи и непависти.
Клемъ пошла присутствовать на дѣлѣ Джэка, и все время мысленно давала себѣ клятву непремѣнно ему отомстить за Боба, хотя бы ей пришлось прожить для этого сто лѣтъ! Письмо мужа переполнило чашу ея горечи и разочарованій. Вѣдь таки-успѣлъ удрать, мошенникъ, но съ туго набитою мошною на придачу! Свѣтъ еще не производилъ такихъ ругательствъ, какія она изрыгала на своего невѣрнаго супруга и повелителя.
Не теряя больше ни минуты, она помчалась прямо въ м-съ Пекковеръ. Въ карманѣ у нея, по счастью, еще оставалось нѣсколько шиллинговъ, и она взяла извозчика. Его тощая лошаденка съ трудомъ поднималась вверхъ по пентовильской дорогѣ, но Клемъ, не унывая, уснащала спину злополучнаго возницы здоровеннѣйшими пинками, приговаривая въ тактъ:
-- Да бей же ее, бей!..
Когда экипажъ наконецъ остановился передъ крыльцомъ ея маменьки, Клемъ такъ же обильно обливалась потомъ, какъ и ея злополучная кляча.