Если взглянуть на карту Лондона,-- на ней вамъ бросится въ глаза большое пятно въ видѣ размазанной кляксы: это кварталъ такъ называемаго Краучъ-Энда. Пройдетъ еще десятокъ лѣтъ -- и это пятно замѣтно расплывется; но пока оно сохраняетъ отпечатокъ пригорода, какимъ было еще такъ недавно. Улицы и дома поражаютъ своей новизной; кирпичныя постройки еще не потеряли своего яркаго цвѣта; штукатурка еще не успѣла потемнѣть и отвалиться; голь и нищета людскія прячутся за новенькія нарядныя рамы полукруглыхъ оконъ, пока тлетворное дыханіе времени не разрушитъ ихъ настолько, чтобы ихъ убогія лохмотья не могла больше скрасить внѣшняя привлекательность новенькихъ жилищъ. Эти послѣднія подводятся здѣсь подъ одинъ общій типъ, который въ объявленіяхъ пользуется цвѣтистымъ наименованіемъ "виллы"; а по-просту -- это одноэтажные домишки, сложенные довольно незатѣйливо изъ бѣлаго кирпича, который имѣлъ претензію казаться гранитомъ. Передъ каждымъ домикомъ былъ разбитъ палисадникъ съ желѣзною калиткой, которая никогда не запиралась на свою задвижку и немилосердно скрипѣла, когда ее отворяли. Дверь входная также скрипѣла и визжала, когда ее отпирали, но и это доставалось нелегко; а когда удавалось рвануть ее изо всей мочи, то и она, и стѣны такъ дрожали, что ясно было, до чего непрочно онѣ сложены. Стѣны, полы и потолки не могли защитить ни отъ дождя, ни отъ сырости. Къ чему бы вы ни прикоснулись,-- все оказывается жалкой поддѣлкой, разсчитанною на обманъ зрѣнія.
Въ кухнѣ одного изъ такихъ домовъ, въ одну прекрасную субботу за обѣденнымъ столомъ сидѣли двѣ дѣвочки и одинъ мальчикъ. Одной изъ нихъ было уже четырнадцать лѣтъ, другой -- двѣнадцать; мальчикъ былъ на годъ моложе. Одѣты они были всѣ прилично, но чрезвычайно бѣдно; одного взгляда на нихъ было довольно, чтобы убѣдиться, до чего въ этомъ домѣ сильна необходимость считать каждый грошъ. Вокругъ все имѣло неприбранный, небрежный видъ; столъ былъ накрытъ нехорошо, а на столѣ -- и того хуже. Все кушанье состояло изъ послѣдняго сорта мяса, хлѣба и отварного картофеля "въ мундирѣ".
-- Нѣтъ! Не могу ѣсть эту тухлятину!-- воскликнулъ мальчикъ, и съ отвращеніемъ отпихнулъ отъ себя тарелку, въ послѣдній разъ тщетно царапнувъ ножомъ по кости.-- Я хочу хлѣба съ сыромъ. Анни, выволакивай свой сыръ на свѣтъ Божій!
-- Ни за что!-- возразила за нее старшая сестра скрипучимъ и непріятно-надломленнымъ голосомъ.-- Или ѣшь то, что тебѣ подаютъ, или оставайся безъ обѣда!
И вся наружность Эми была такъ же непривлекательна, какъ ея голосъ. Лицо у нея было исхудалое, движенія нетерпѣливыя, порывистыя и неровныя; губы какъ-то враждебно поджаты, а глаза исподлобья бѣгали, не то озлобленно, не то трусливо.
-- Я хочу и буду ѣсть сыръ!-- кричалъ мальчишка, и еще задорнѣе, еще непріятнѣе казалась его подбитая рожица, которой подстать была запыленная, засаленная куртка и косматые волоса, торчащіе какъ неровная щетка.
-- Заткни глотку, Томъ! И вѣчно ты первый зачинщикъ!-- остановила его младшая изъ сестеръ. Она сама никогда не шумѣла и вообще была похожа на больную или выздоравливающую.-- И наконецъ, тебѣ, все равно, сыру не дадутъ: не полагается! Его остался маленькій кусочекъ, и Сидней сказалъ, что съѣстъ его сегодня за обѣдомъ.
-- Еще бы! Вотъ эгоистъ!.. Скотина!
-- Эгоистъ?! Эми, послушай-ка, что онъ говоритъ! Вѣдь Сидней такъ сказалъ нарочно для того, чтобы намъ же оставить побольше остального!
Эми промолчала и усердно соскабливала мясо съ голой кости.