-- Сперва надо отложить отцу,-- начала снова Анни, подставляя тарелку.
-- Къ чорту отца! Подай мнѣ сейчасъ первый кусокъ! Подай, говорятъ тебѣ, а не то... я голову тебѣ размозжу!-- кричалъ онъ, вырывая у Анни тарелку; но Эми подоспѣла въ сестрѣ на выручку и ударила его рукояткой ножа по рукѣ.
Это было сигналомъ къ настоящей рукопашной, во время которой ужъ, конечно, никто не стѣснялся. Дрались чѣмъ ни попало, руками, вилками; даже швабра, въ порывѣ гнѣва, полетѣла прямо въ голову Эми; но ударъ пришелся мимо, и пострадала только оконная рама: стекло разлетѣлось въ дребезги.
-- Этого только не хватало!-- воскликнула Анни, заливаясь слезами.-- Что-то скажетъ отецъ,-- посмотримъ!
-- На его мѣстѣ, я бы къ чему-нибудь тебя покрѣпче привязала, да и драла бы, и драла бы,-- до того, что ты бы потерялъ сознанье... Гадина ты этакая!-- вырвалось у Эми тихихъ голосомъ, полнымъ страстнаго гнѣва. И, конечно, за этимъ дѣло бы не стало, еслибы на порогѣ не появился самъ отецъ.
За послѣдніе два съ половиной года отъ Джона осталась только тѣнь, да и въ той никто бы не призналъ прежняго проповѣдника равенства и свободы. Онъ постарѣлѣ, осунулся и оплѣшивѣлъ; кожа на его изсохшей шеѣ висѣла складками; борода порѣдѣла и вылѣзла; онъ горбился, какъ старикъ, но работалъ черную, не-стариковскую работу: это было замѣтно по его грязнымъ, огрубѣлымъ рукамъ. Платье на немъ было сильно поношенное и въ заплатахъ. Онъ вошелъ неровной, усталой походкой; въ глаза ему бросились боровшіяся дѣти, и на лицѣ его отразился гнѣвъ. Напрягая послѣднія силы, онъ прикрикнулъ на нихъ, приказывая перестать.
-- Это все Томъ зачинщикъ!-- пропищала Анни:-- отъ него житья нѣтъ!
Но Джонъ уже замѣтилъ разбитую раму, и еще больше нахмурился.
-- А это кто сдѣлалъ?-- спросилъ онъ, но отвѣта не послѣдовало.
-- Хотѣлось бы мнѣ знать, кто за стекло заплатитъ?-- продолжалъ отецъ.-- Мало съ васъ, что васъ кормятъ! Вамъ еще надо тянуть съ человѣка на разные "непредвидѣнные" расходы! А откуда прикажете достать на это денегъ, позвольте васъ, спросить?