-- А вотъ, возьму-ка я да раскрою тебѣ черепъ, мозгляку!-- не помня себя отъ бѣшенства, крикнулъ на него отецъ.-- Всѣ-то вы, щенята, не стоите чести жить съ ней подъ одной кровлей!
-- Отецъ! Да чѣмъ же я-то виновата?-- взвизгнула Анни, обиженная, что и ей досталось за-одно съ другими.
-- На этотъ разъ, ничѣмъ, конечно! Но вообще и ты могла бы меньше огорчать сестру. Эми! Я, кажется, съ тобою говорю? Ты понимаешь ли, что тебѣ должно быть стыдно прямо въ глаза смотрѣть Сиднею? Еслибы у васъ не было, волею судьбы, такого брата, куда бы вы дѣвались? Кто бы васъ обулъ, одѣлъ?!
Между дѣтьми обезпеченныхъ людей и бѣдняковъ въ этомъ и состоитъ, конечно, главное различіе: первымъ нѣтъ никакой заботы о томъ, откуда все берется, и они не задумываются надъ вопросомъ о хлѣбѣ насущномъ; тогда какъ ребенокъ бѣдняка знаетъ и цѣну, и употребленіе каждаго гроша; знаетъ также, что его ожидаетъ и чего онъ лишится, не имѣя этой самой презрѣнной монеты.
Со стороны Джона Юэтта было бы даже преступленіемъ скрывать отъ дѣтей горькія стороны житейскихъ невзгодъ, и онъ былъ правъ, напрягая всѣ свои слабыя силы къ тому, чтобы заставить ихъ проникнуться его словами.
Усиленное возбужденіе тотчасъ же тяжело отозвалось на немъ; онъ вынужденъ былъ сѣсть на первый попавшійся стулъ: онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ, его лицо вдругъ еще больше осунулось. Но вмѣстѣ съ уменьшеніемъ силъ физическихъ падали силы и умственныя; съуживался кругъ интересовъ, мельчали завѣтныя мечты. Джонъ Юэттъ былъ теперь даже не тотъ, что въ зрѣлые годы, когда горячо лилась его обличительная рѣчь передъ многочисленнымъ собраніемъ Кларкенуэль-Грина. Тогда онъ еще былъ способенъ возмущаться; у него еще хватало силъ на горячія филиппики, которыми онъ громилъ существующіе порядки и увлекалъ за собою слушателей. Тогда для нихъ былъ настоящій праздникъ, если они узнавали, что Джонъ Юэттъ намѣренъ говорить. Теперь, если ему когда и случалось тряхнуть стариной и заговорить о благѣ народа, его горячность была какая-то болѣзненная, какъ бы искусственно-подогрѣтая случайнымъ одушевленіемъ; бѣдняга заикался, путался, говорилъ сбивчиво всякія нелѣпости. Изъ житейской борьбы онъ вышелъ побѣжденнымъ, что впрочемъ и является удѣломъ всѣхъ, ему подобныхъ; теперь его хватало только на то, чтобы принимать къ сердцу будничные интересы своего жалкаго, безрадостнаго домашняго очага. Чего-либо большаго не могъ осилить его умъ, утомленный нуждою и заботами.
-- Садись-ка, отецъ, да пообѣдай!-- предложила Анни послѣ нѣкотораго молчанія.
-- Я не нуждаюсь въ обѣдѣ, который украденъ!.. А что будетъ за обѣдомъ для Сиднея?
-- Онъ сказалъ, что съ него довольно хлѣба съ сыромъ. Смотри, вотъ для тебя кусочекъ мяса...
-- Отложи его Сиднею, а мнѣ дай ломоть хлѣба. И чтобъ ему ни словомъ не намекать объ этомъ!