Анни послушалась; и, стоя у камина, Джонъ не спѣша съѣлъ свой ломоть, запивая его водою. Минутами онъ какъ бы начиналъ дремать и утомленно опускалъ голову на грудь, закрывая глаза; но тотчасъ же приходилъ въ себя. Его умственное утомленіе было такъ велико, что физическаго онъ почти не чувствовалъ. Вниманіе Джона вдругъ привлекъ скрипъ калитки, которую отворялъ Сидней. Онъ подождалъ, пока калитка вторично заскрипѣла, а задвижка стукнула, и крикнулъ ему:
-- Сидней!.. Подите-ка сюда на пару словъ!
Лицо Керквуда, озаренное привѣтливой улыбкой, было однако безмолвнымъ доказательствомъ того, какія тревоги ему пришлось, и все еще непрерывно приходится переживать. Онъ могъ скрывать свое душевное состояніе, могъ заставить себя улыбаться; но не могъ скрыть сѣроватой блѣдности въ лицѣ, втянутыхъ щекъ и множества морщинъ и морщинокъ, оставленныхъ безсонными ночами и будничной, гнетущею тревогой. Обычное выраженіе его лица было сосредоточенное, угрюмое; видно было, что этотъ человѣкъ много молчитъ и много думаетъ. Зато, когда это молчаливое лицо озарялось свѣтлою улыбкой, оно было тѣмъ привлекательнѣе, что Сидней, казалось, въ эту краткую минуту вполнѣ отдыхалъ душою и отдавался отраднымъ мыслямъ или мимолетному веселью. Въ одеждѣ онъ сдѣлался довольно неряшливъ и его поношенное платье сидѣло на немъ, какъ на вѣшалкѣ.
-- Клара наверху?-- спросилъ онъ тестя.
-- Да, она лежитъ. Мэй все утро не давала ей покою; но я не объ этомъ хотѣлъ съ вами говорить...-- и онъ разсказалъ ему про исторію съ Эми.
Говоря про своихъ, онъ всегда какъ бы стыдился Сиднея; сегодня же онъ просто не рѣшался глазъ на него поднять. Сидней тоже призадумался. Какъ ни старался онъ убѣждать старика, что не стоитъ такъ серьезно смотрѣть на проступки дѣтей, но на этотъ разъ онъ не могъ не согласиться, что это дѣло не шуточное. Въ глубинѣ души онъ и самъ ожидалъ отъ Эми всего самаго дурного; онъ предугадывалъ, что эта дѣвочка, чѣмъ старше будетъ становиться, тѣмъ больше будетъ съ нею горя и хлопотъ.
Онъ сѣлъ молча и наклонился впередъ.
-- Что я ни говорю,-- ничто не помогаетъ! И чѣмъ я заслужилъ, что у меня такія дѣти? Я ли не лѣзъ изъ кожи, чтобы только сдѣлать все къ лучшему? Я ли не обращалъ вниманіе на ихъ малѣйшій шагъ. Я ихъ училъ быть честными, трудолюбивыми людьми; я всю жизнь горячо стоялъ за правду; я жалѣлъ несчастныхъ, и своихъ дѣтей училъ состраданію; а какія они вышли? Если бъ я былъ самымъ негоднымъ въ мірѣ человѣкомъ, и то они были бы лучше, чѣмъ теперь. Все, все, что только могъ, я дѣлалъ, чтобъ исполнить долгъ совѣсти, а между тѣмъ, старость пришла, и я только обуза для другихъ, а дѣти, которыя должны бы слѣдовать моему примѣру,-- мучатъ и меня, и всѣхъ, кто только имѣетъ съ ними дѣло. Еслибъ не Клара, я чувствую, что меня давно бы не было на свѣтѣ! Она -- единственная изъ моихъ дѣтей, которая меня утѣшаетъ; всѣ остальныя... Я даже не чувствую, что они -- мои дѣти!
И странно, и трогательно, было слышать въ устахъ этого старика, что онъ совершенно позабылъ про оскорбленія и горести, которыя еще такъ недавно приносило ему его любимое дѣтище. О сынѣ онъ никогда не поминалъ, зато о Кларѣ могъ говорить и долго, и охотно.
-- Не знаю, право, что и придумать,-- разсуждалъ Сидней.-- Если я заговорю съ Эми, чтобы убѣдить ее въ ея винѣ, она меня еще сильнѣе возненавидитъ,-- вѣдь она чувствуетъ, что не мое дѣло вмѣшиваться въ ея дѣла...