-- О, сэръ! За кофту намъ еще такъ недавно выдавали за одну два шиллинга. Пожалуйста, дайте намъ хоть два шиллинга, прошу васъ!
Но молодой человѣкъ оставлялъ ея слова безъ вниманія; онъ покручивалъ свои усики и обмѣнивался улыбочками со своимъ сослуживцемъ по поводу какихъ-то постороннихъ дѣлъ.
Вдругъ онъ къ ней снова обернулся и спросилъ:
-- Ну, что-жъ: берете или нѣтъ?
Пеннилофъ вздохнула и кивнула головой.
-- Полъ-пенни сдачи найдется?
-- Нѣтъ.
Приказчикъ сходилъ за холстомъ, въ который полагалось завернуть ея тряпки, сложилъ ихъ поплотнѣе и закололъ свертокъ; затѣмъ надписалъ два одинаковыхъ билетика, свободными взмахами пера, послѣ чего ткнулъ одинъ изъ нихъ въ песочницу (по просту -- въ коробку съ пескомъ, такъ какъ въ этомъ консервативномъ учрежденіи и порядковъ держатся консервативныхъ). Швырнувъ его затѣмъ на прилавокъ посѣтительницѣ, онъ отсчиталъ ей одинъ шиллингъ и пять съ половиною пенсовъ грязными монетами.
Шутеръ-Гарденсъ,-- грязный и зловонный кварталъ, въ который теперь спѣшила обратно Пенни,-- не ей одной давалъ пріютъ. Для многихъ онъ являлся единственнымъ доступнымъ и даже желаннымъ убѣжищемъ, съ которымъ они быстро свыкались такъ, что не замѣчали его неряшества и безобразій. Собственно говоря, сюда ихъ, вѣроятно, привлекала свобода предаваться какимъ угодно недостаткамъ и порокамъ: здѣсь никого никто ничѣмъ не удивитъ.
Пеннилофъ безъ малѣйшаго чувства страха или хотя бы неловкости прошла по его мрачнымъ, зловоннымъ закоулкамъ, твердо заучивши свою дорогу, и вскорѣ подошла къ дому изъ котораго до нея донесся громкій, скрипучій голосъ, вопившій: