Протянули ко мне острие.
................................
О исторгни ржавую Душу,
Со святыми меня упокой,
Ты, держащая море и сушу
Неподвижно тонкой рукой.
Хрупкая, нежная эта любовь, и тяжкое предстоит ей испытание. Юная душа, впитывая внешний мир, наталкивается в нем на проявления зла, безобразия, пошлости, мечта далеко расходится с жизнью. Нежно-доверчивое отношение к миру начинает сменяться иным - ироническим. Сначала эта ирония еще мягка. Поэт преисполнен веры в призрачность и преходящесть зла, в искупление "болотных чертеняток", стихийно-темных сил природы и быта, ибо "зацветает и им купина". Но чем больше предъявляет свои права город, чарующий рыцаря своим "электрическим сном", своей пестротой и красивыми соблазнами, своими страстями и преступлениями, тем сильнее начинает звучать в поэзии Блока нота иронии трагической. Прекрасная дама оборачивается то печальной девушкой, "отведенной на шабаш и сданной с рук на руки черту", опозоренной безобразным "карликом" города в день весенней радости, то цыганкой, что "плясала и монистом бренчала, и визжала заре о любви", то "вольной девой в огненном плаще", которая увлекает рыцаря - уже похожего на "бедного Пьеро", - на темные страшные пути. Ее не станет по ночам ждать мать, за нее не отомстит и жених, ей "все, - лишь продолжение бала, из света в сумрак переход", под снежной маской вьюги уходит она "с другими" и покидает тоскующего поэта легко, весело. И чем больше узнает поэт эту страшную чаровницу - Фаину ("Песня Судьбы"), тем яснее чувствует себя обреченным, навсегда покинувшим счастье "тихого домика", где осталась первая счастливая любовь. Не потому, что этой любви ему "мало", но потому, что он "другой", слишком неспокойный, слишком сроднившийся с кошмаром города...
Быстрее кружится вихрь. Вся жизнь представляется "балаганчиком", где вертятся пестрые куклы, где "невеста картонная" и кровь течет "клюквенным соком" и "даль в окне нарисована только на бумаге". Но и на самом низу бездны, проклиная и жестоко обличая себя - "позорный, продажный", "страх познавший Дон-Жуан", завсегдатай ресторана с единственным другом - самим собою, что "в стакане отражен", видит поэт пред собою ее - Незнакомку, гордо и свободно шествующую между пьяными, дорожит сокровищем на дне души и любуется синими очами, что "цветут на дальнем берегу", зная, что эти очи ему помогут найти исход из "Ада", из "страшного мира". Исход этот указала заблудившемуся среди вьюг путнику нежная и удалая песня коробейника, правду новую обрел поэт в любви к родине, в необъятной, непонятной, несчастной и прекрасной России...
И в этом третьем слове - он опять с "нами". Если любовь-мечта "нам" близка, как новое откровение о связи "личного" и мирового, если разгул города и смех арлекина помогли нам признать право и правду жизни, непобедимой под самыми безобразными ее оболочками, нота любви к России, завершая художественное самотворчество Блока, окончательно сделала его поэтом наших дней, в органической преемственности с лучшими заветами русской литературы. Но это именно новая любовь, не "ответ", не "успокоение" и "синтез", не "поглощение личного" - "всенародным", а прежде всего тревожное вопрошание родины:
Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться.