Примерно Дарья — баба пока еще крепкая, дебелая, по дому дело шутка-шуткой вьет — и хоть каждый день не однажды бьет ее муж Степан — хоть бы что. Ну, ежели там поплачет — и только.
Слыхала она, что судят мужиков ноне за это, да куда уж, думает, на старости лет грех заводить (тридцать два ей). Куда от него денешься? Да и так неповадно это — новина.
Вот и сегодня — с утра еще — словом не обмолвились, а все почему? — Да потому — не хочет Степан с женой разговаривать — делить с ней пополам полынь душевную. А Дарья заговорить боится — вдруг не угодишь — ну, и крышка, быть битой, всенепременно. Вот тут дела-то какие!
Изба у Степана небольшая, тесная (с осени новую думает поставить: бревна уж готовы — из казенного леса десять дерев по разрешению вывез, да сто тридцать ночным временем). Мечется по избе Дарья — переводы стонут. Обряд для Дарьи домашний — пустяк плевый: скотине пойла ведер восемь за сутки вынести, ведер с десяток с колодца воды вычерпнуть, печь вытопить, сварить, испечь, убрать, выстирать — ерунда. А вот за мужика, за Степана, за мужа обида съела — это уж хуже.
«Проклаждается — барин, подумаешь», — вертится у ней в голове между делом. — «Нет бы в сеновал сходил, принес бы хоть сена лошади — дело не бабье, мужицкое».
Степан с утра сидел на полу у лавки в переднем углу, мрачно, угрюмо насупившись, упер мочально-кудлатую бороду в колени и палил махру за цигаркой цигарку. В голове у Степана бурлит темно и неуемно, в груди щемит, на сердце — что кот скребет. Тоска.
— И чево это окаянное нутро мутит, — думает он.
— Черт-е знает — от налогу што ли… Хм. Право… Пес-е знает… Годы, кажись, ноне полегчали… Хм… Ишь, ведь, дерет — мать-е в трещину. Тьфу! — Степан с сердцем отбросил окурок.
— Бревна пойдтить доскоблить што ли. Березник за двор надо убрать непременно: нагрянет полесовой объездом — десятку, как пить дать, вывернет.
— Эва, ведь мутит, дьявол. Наскрозь прямо воротит… ей-бо.