— Бабу поколотить што ли — пройдет может. Ишь ведь, сволочь, лень сарафан-то ушить… Мымра… дать вот в лупетку-то.
Сказано — сделано. Что на языке, то и в руке у Степана. Вдобавок подвернул грех Дарью горшок уронить — разбился. Одной минутой Степана и взорвало.
— Ты чево это, сучья кровь, горшки-то бьешь! — зыкнул он. — На то рази покупаны-то. Думаешь хребет у мужика крепок — заработает… а-а?!.
— Упал ведь — не виновата я. Куриц нанес леший, — хоть бы выгонял, чем лаять-то, — ответила мимоходом.
— Упал… ах, ты стерва, мать твою эдак… Я те покажу упал… Сволочь!.. я те покажу вот, — заревел Степан.
Схватил со стены вожжи ременные — и давай полосовать жену, что перинину пыль выколачивая.
— Сволочь! Только и дела — языком трепать, да бить, да ломать… Выдра… У-б-б-бью!..
Что в нашем месте баба поделает, коли муж — всему голова? Ничего, да и только.
Вырвалась Дарья от мужа, выбежала на сарай, легла на солому яровицу, слезами передник вымочила, а потом снова впряглась за работу, — мол, ежели самой ничего не делать, — за бабу никто ни сделает. Пожаловалась только овцам да корове, участливо взглянувшим на бабьи слезы, как подкладывала Дарья корму.
Ежели вырвать коню хвост, — так воз ему от этого легче не покажется.