Смешно стало Степану за кума, так что удержу нет — хохотом забрало.
— Дурак ты, говорит, кумяга, — вот что… Рази это можно у нас, — рази мыслимо…
— А как же — понятно можно, — в ответ кумяга. — Ты, брац мой, поди все еще свою бьешь, как собаку — а ведь нельзя, парень. Подумай-ка… Прикинь в голове — человек она, аль животное? Што, брат, а… Ну-ка?..
Рассердился Степан, соскочил с телеги и раз кума по уху.
— Не ври, говорит. И народ не мути. Понял? Эдак с твоих слов, гляди, и все завернут колено, — а нам людей смешить не резон… Понял?
Махнул Корней кнутом на конягу, бросил Степану жалостливо:
— Сам ты, брац мой, дурак. Иди, твое счастье, что слеп ты, а то метнул бы я тебя вот чем, — показал с телеги топор и уехал.
Раскати его за ногу, — подумал Степан и видит — из-под горы, где кум скрылся, — человек идет к нему, знакомый и словно бы, не то милиционер, не то предсовета Кобыленков — и то, и другое вместе, а на груди большим-большим выведено:
«Н – а – л – о – г».
Страшно стало Степану, на сердце такая жуть расгулялась, будто недоброе что впереди. А человек кричит издали: