Исправник затрясся от бешенства и затопал ногами.
— Становой! Без пощады заткнуть глотки этим сукиным сынам.
Становой остервенело, с выпученными глазами и оскаленными зубами, зашлёпал нагайкой по спинам и плечам Тихона, Олёхи и Кости–крашенинника.
Костя надсадно закричал от боли, закорчился и замахал голубыми руками, защищаясь от нагайки, а Олёха старался увернуться от ударов. Тихон как будто не чувствовал ожогов нагайки: он вырвал её из руки пристава и отбросил далеко в сторону. Бледное его лицо было спокойно и жёстко, но глаза прыгали из стороны в сторону, а рыжая бородка судорожно вздрагивала. Исай выкрикивал визгливо, выбрасывая руки к толпе:
— Мужики! Обчественники! Бьют ведь… наших бьют!.. За что терзают нас?.. Ослобоните нас от гонителей!..
Толпа заволновалась, закипела, заорала. Но никто не бросился на помощь арестованным, словно все приросли к месту и старались спрятаться друг за друга. Двое полицейских облапили Тихона, и кто‑то из них пинком ударил его по ногам. Он грохнулся на землю, и на него насели ещё двое урядников.
Максим Сусин подскочил юрко к Исаю с Гордеем и крикнул радостной фистулой:
— Ложись, ложись, Исайка! Пострадай за мир! И ты, Гордейка! Снимайте портки‑то!.. Уж я над первым тобой, Гордейка, потружусь, вор–беззаконник…
— Уйди! — хрипло заорал на него Гордей, замахиваясь кулаком. — Это чего я у тебя украл?
Максим с ядовитой улыбочкой и весёлым убеждением открикнулся: