Что же смотреть ходили вы?
Ночь с понедельника на вторник проходила. Был тот предрассветный час, когда спящие спят особенно крепко, а беседа добровольно бодрствующих становится особенно откровенной. Ключевский говорил хозяйке дома: "Л. Н-на! одна дама высказывала мне такие истины: "Почему, спрашивала она, вами интересуются? ведь, вы даже не умны, но что-то в вас есть". Я привез вам давеча вторую часть моего курса русской истории; в моих лекциях, может быть, что-то и было, но это что-то растворилось в книге". Наступила пауза.-- "А интересная была дама, которая вам это говорила",-- спросил один из сидевших за столом.-- "Как вам сказать? У ней очень маленький нос, а я не люблю дам, для открытия носа у которых требуется снаряжать географические экспедиции".-- "У вас ведь своеобразный вкус, В. О.,-- сказал другой,-- вот вам нравится m-me M., a что в ней хорошего?" -- "А мне нравятся именно те, которые никому не нравятся",-- сказал Ключевский. От m-me M. перешли к другой, а потом и к третей. Была общая черта у всех этих дам, черту эту не указывал Ключевский, но ее знали все: все эти дамы были несчастны в семейной жизни, и движимый состраданием Ключевский не только явно симпатизировал им, но и проявлял антипатии к их мужьям. Однако он сам? Неужели он готов был полюбить женщину только за то, что она страдала. Страдание вызывает сострадание, но не любовь. Образ, который любил Ключевский, нашел себе воплощение в литературе. Писателей XX столетий Ключевский не читал и из писателей XIX-го он уделил внимание немногим, но этих немногих он любил и ценил. Он невысоко ставил Толстого, спокойно заявив, что Débâcle Зола1 гораздо выше "Войны и мира". Он отзывался о Достоевском как о неопрятном писателе. Но он любил Тургенева2. "Тургенев, вот -- наш (?) писатель",-- говорил он. И среди женских образов Тургенева Лиза Калитина трогала его сердце. И он говорил и вспоминал Пензу, где он учился и где была девушка, которой он переводил Гейне и Гёте, и эта девушка была нежным и хрупким созданием, и Ключевский уехал в Москву уверенный, что она умрет. Но все это слишком сантиментально для Ключевского. "И представьте,-- продолжал он,-- недавно она была у меня в Москве; у ней взрослая дочь и в ней самой восемь пудов весу".
Нет, горды уста эти, могут они
Шутить лишь, лобзать и смеяться;
Насмешлива речь их -- а сердце в груди
Готово от мук разорваться.
Тень несчастной невесты Лаврецкого скользнула по столовой и исчезла, унося с собою заглушённую и осмеянную тоску по идеалу.
"Теперь я ни за кем не ухаживаю,-- повествовал Ключевский; -- впрочем, недавно в деревне начал было ухаживать за одной деревенской дамой т.е. за бабой. Представьте, некоторый успех был! Мне удалось оказать ей услугу. Она грибы несла и нужно было ей перебраться через воду. Я ей грибы подержал. Она обернулась ко мне, посмотрела на меня ласково, ласково и сказала: "Спасибо, дедушка!". После этого я решил ухаживать за дамами только с позволения своей жены". Но если он не искушался, то его, по его словам, искушали. В Париже в каком-то публичном месте к нему приступила француженка, искушая его. Что-то съела, что-то выпила, ему пришлось заплатить франка два, потом она приступила к нему уже с очень рискованным предложением. Ключевский отстранил ее и сказал: "Dieu, épouse et police" -- Бог, жена и полиция -- вот что охраняло его от падений на жизненном пути. А потом и возраст стал служить охранительным началом, в действительности, может быть, он только и был надежною защитою от греха. Проф. X. стал трактовать о дамах как человек, претендующий на успех у них. Ключевский сказал: "В реке купались маленькие дети; в отдалении стоял маленький мальчик. Прохожий спросил: "Кто это купаются -- мальчики или девочки?" Мальчик ответил: "А я почем знаю; ведь они без рубашонок"". "Так и нам с вами,-- заключил Ключевский,-- пора бы различать мужчин и женщин только по платью".
Хозяйка ушла. Речь стала не более откровенною, но более свободною. Один кающийся грешник стал утверждать, что он изменял своей жене. Ключевский сказал: "Это невозможно; вы клевещете на себя". Ключевский стал рассказывать, как принимал участие в переводе камаринского на франко-русский язык. Начало было переведено так:
Ah! tu, fils de chien, kamarinsky paysan.