Продолжение предложил Ключевский:
Очень декольтэ по улиц бежит.
Так проходила ночь и так шла беседа.
Ключевский был изумительно остроумен и находчив, но его рассказы не были экспромтами. Если один из персонажей Шекспира3 на вопрос --
Откуда вы острот таких набрались?
Ответил:
Экспромты -- все, от матушки достались,
то нечто подобное мог сказать о себе и Ключевский. Он разрабатывал и варьировал свои рассказы и применительно к обстановке и обстоятельствам порою совершенно менял их мораль.
Его отзывы о людях и оценка им людей менялись. Так, о своем учителе и предшественнике по университету С. М. Соловьеве он отзывался вообще с почтением, но вдруг неожиданно заявил: "Фанфара!" И он вполне повторил то, что публично говорил о Соловьеве, о его манере читать лекции и что все говорилось в похвалу и из всего этого сделал новый вывод, что манера читать у знаменитого историка была рисовкой, позой. Между Ключевским и сыном С. М. Соловьева Владимиром С-чем Соловьевым4 лежало непонимание. Склад души у того и другого был особый, души у того и другого было много, и обе эти души тяготили к свету, и однако они были неродственны. Когда Вл.С. Соловьев стал печатать "Оправдание добра"5, Ключевскому сказали: вот Соловьев говорит, что человек отличается от животного стыдом: у человека есть стыд, а у животного нет. Ключевский сказал: "Врет: у животных есть стыд; вот -- у меня Кудька, ему всегда бывает совестно, когда что не ладно сделает, он подожмет хвост и глядит виновато, а у человека нет стыда: у человека страх". Когда шла речь по поводу статей Соловьева о Пушкине и Лермонтове6, Ключевский сказал: "Соловьев не умет писать". Что хотел сказать этим Ключевский? Читал ли он эти статьи? Он сам писал о Пушкине и о Лермонтове7. Настроение Лермонтова он назвал "грусть" и сблизил с настроением царя Алексея Михайловича. Этого сближения, кажется, никто не понял, и один критик в частной беседе сказал о грусти Ключевского: его грусть грустна. Несомненно, Соловьев и Ключевский подходили к Лермонтову с разных сторон, смотрели на него разными глазами, и понимание одного другому казалось непониманием. Ключевский, впрочем, вообще, кажется, был склонен относиться к философам иронически. Так, о Н.Я. Гроте8, безнадежно искавшему, к какому бы направлению ему примкнуть, Ключевский говорил: "Когда я вижу Грота, мне всегда вспоминается:
Тишь. Безветрие. Недвижно стоят флюгера.