Но не в политических взглядах выражается душа человека, Маргарита не интересовалась -- был ли Фауст монархистом или республиканцем, но она спросила:
Ты, Фауст, в Бога веруешь?
В своих отношениях к религии сказывается весь человек. Как относился к религии Ключевский? Каковы были религиозные убеждения этого профессора Духовной академии? По внешности религия, по-видимому, мало занимала места в его жизни, а в официальных случаях она выражалась в православной форме; он подходил под благословение к митрополитам и архиереям; когда надобно, истово крестился и прикладывался к мощам и иконам. Но, может быть, на последнем суде Господь Бог будет нас судить не за то, чем мы были, а за то, чем мы хотели быть -- за тайные помышления и влечения нашего сердца. Вопрос о вере человека вопрос очень интимный, но когда человек умер, вопрос этот может трактоваться лишь для пользы живых, а не для осуждения умершего.
Ключевский, начиная свои лекции в академии, обыкновенно говорил: "Не мое дело показывать вам, какой вред произошел для церкви от ее союза с государством, но мое дело показать вам ту пользу, которую извлекло государство из союза с церковью". О русском богословии Ключевский говорил, разумеется, не в лекциях: "Какие русские богословы?" У нас богословом считается Хомяков25, но он гораздо больше занимался своими собаками, чем богословием. В обществе, по своим интересам принадлежащем к хомяковскому типу, но не хомяковского склада при Ключевском говорили о том, как из первоначальных немногих документов образовалось Евангелие. Ключевский сказал: "Можно представить, что сначала было три документа: 1) нагорная проповедь, 2) прощальная беседа и 3) Отче наш, и какие-нибудь тетки Агафьи разносили их повсюду". Когда ему заметили, что Отче наш уже есть в нагорной проповеди, он сказал: "Особо его носили, как молитвенный документ". Говоря о юго-западных братствах, он темную сторону их усматривал во власти мирян над церковью. Ключевский стоял за отделение церкви от государства, но сомнительно, чтобы этот аристократ духа верил в религиозно нравственную мощь русского прихода. Поучительно, что в своих чтениях он никогда не позволял себе ничего, что могло бы оскорбить или смутить чью-либо религиозную совесть. Было ли это только нравственною деликатностью, или вера была дорога для него самого? Можно утверждать, что последнее. Ключевский отмечал, что студенты академии и университета различно относятся к его лекциям. Есть лекции, которых не любят те и другие. Таковы -- о древнерусских летописях. Есть лекции, которых не любят академисты -- по вопросам экономическим, и есть лекции, которых не любят университанты -- по вопросам церковным. Вот эти-то последние лекции Ключевский читал как-то особенно в академии. Когда он говорил о происхождении раскола, то как бы легкое волнение охватывало его; он говорил о религиозном мышлении, настаивая на его существовании; чувствовалось, что он говорил о чем-то заветном и дорогом для него самого. Из его речей было видно, что старую академию он ставил выше, чем новую, но старая академия отличалась от новой прежде всего и больше всего религиозностью. Легкомысленно кощунственные выходки некоторых, видно, его коробили. С уважением он говорил о старых архиереях даже тогда, когда они, по-видимому, не проявляли к нему особого уважения. Так, он хорошо отзывался о пензенском архиерее, при котором учился в семинарии. Ключевский пробыл в богословском классе один год и затем перешел в университет. На экзамене в семинарии архиерею сообщили, что Ключевский уходит в университет. После экзамена архиерей подозвал к себе Ключевского, наклонился к нему и сказал: "Успеешь еще дураком-то сделаться". Иногда речи Ключевского звучали иронически, их можно было истолковывать двояко, но можно было бы извлекать из них и нравственный смысл. Так, однажды при нем рассматривали издание библейских гравюр из библиотеки, пожертвованной одним архиепископом в академии. Оказалось, что все гравюры пикантного содержания были вырваны. "Как же это? почему?" -- спрашивали рассматривавшие. Ключевский с серьезнейшим видом сказал: "Может быть, владыка оставил их у себя?" -- "Зачем?" -- спросили у него.-- "Чтобы мы не соблазнялись". Очень охотно и часто Ключевский говорил о религиозности своей жены, которая потом и умерла в церкви. Он называл ее религиозность спортом, но видно было, что к этому спорту он относился с глубоким уважением. К походам против православия, к авторам самоизмышленной веры, он относился отрицательно. Заметно, он не любил Толстого. Когда Толстой написал статью "Первая ступень"26, в которой требовал безубойного питания для всех, Ключевский сказал: "Ну, если бы все дело было в картошке, все немцы давно бы сделались святыми". У одного кандидата богословия Толстой спросил: "Где ад?" Когда об этом рассказали Ключевскому, он сказал: "А он бы ответил: вы это скоро сами узнаете". Толстой был у Ключевского и, по его словам, спрашивал его: "На что вам разум?" И будто бы Ключевский ответил: "На то, чтоб об этом не спрашивать". Было ли это или не было; во всяком случае, несомненно, что Ключевский очень отрицательно смотрел на высокомерно-враждебное отношение Толстого к Православной церкви. Никогда он не высказывал сомнений и недоумений по вопросам веры, хотя часто высказывал замечания, которые показывали, что он о ней много думал.
Достаточно ли всего этого для того, чтобы признать его религиозным? Ключевский уважал религиозную веру, а ее может уважать только тот, кто хочет ее иметь или кто уже ее имеет. Неверующие люди, заявляющие, что они уважают веру, пошлы вдвойне. Во-1-х, они рисуются своим неверием, как мудростью, освободившею их от иллюзии и повергшею в бездны красивого пессимизма; во-2-х, они оскорбляют верующих, заявляя, в сущности, что те пребывают в глупости и обмане. Таков Ренан27, заявляющий о своей зависти к наивной вере бретонцев. Такую, в сущности, глуповатую позу никогда не мог принять Ключевский. Он уважал веру, потому что видел в ней сокровище. Несомненно, он верил в Бога, как его понимает христианство. Но принимал он все христианство в форме православия или в форме близкой к православию? Может быть, он принимал веру отцов, рассуждая, что невелико прегрешение разделять заблуждения отцов, но будет непростительным грехом, если отказаться от их веры, а она окажется истиной? А может быть, он верил просто, как просто верил его отец и как верила его жена.
Что почитали и любили в Ключевском? Ученого? Но ученых теперь много на свете. Остроумье? Но немало имеется и людей, старающихся быть остроумными. Почитали ли в нем человека будущего, тип которого должны воспроизводить последующие поколения, или в нем видели воплощение добрых сторон прошедшего, которое должно исчезнуть и которое должно замениться новыми типами? Да, последнее. Может быть, его почитатели и ученики и не сознавали этого, но они это чувствовали. Никто и никогда не сомневался, что Ключевский не повторится. Другого Ключевского не будет.
Он был питомцем старой загадочной бурсы, где как будто ничему не учили и откуда выходило множество умных людей. Изумительна та нравственная дисциплина, которую прививала эта школа к своим питомцам. Дело здесь не во внешней благопочтительности, которую отличают у старых священников; дело здесь в глубоком внутреннем сознании долга, которое характеризует этих священников. Лакеи очень почтительны, пока ждут на чай, но становятся очень наглыми, когда видят, что ждать нечего. Питомец старой бурсы кланялся архиерею и тогда, когда тот, говоря метафорически, отдавал его на распятие. Он исполнял то, что считал долгом. Чувство долга было сильно у Ключевского. Оно выражалось у него в его отношении к лекциям, в исполнении им своих обязанностей. Изумительна также была скромность его житейских требований. Немного он во всю свою жизнь издержал на себя и не потому, чтобы он себе в чем отказывал, а потому, что он нуждался в очень немногом. Он мог бы прожить и на дореформенный академический оклад. Вследствие этого от него веяло некоторою суровостью, но не тою, которая отталкивает, а тою, которая, внушая уважение, заставляла держаться от него на почтительном расстоянии. Едва ли на самом деле он и вверял себя кому-либо и едва ли перед кем-либо он обнажал свою душу.
Старая бурса почитала логику. Логика проникала жизнь Ключевского. Он всегда производил впечатление человека, который знает, что делает. Он никогда не суетился, не спешил, он всегда и все обсуждал и делал совершенно спокойно.
Искал ли он когда-нибудь чего-либо для себя? Должно полагать, что нет... Для других и за других он действовал, он был добрым товарищем, но своего не искал, хотя и не был равнодушен к почестям, славе и ко всему.
Сильная логика в нем соединялась с необыкновенным юмором. Это -- редкий союз и он поражал и пленял его слушателей и собеседников. Обыкновенно острят, забывая о разуме, а вспоминая о нем, забывают о смехе.