По временамъ онъ рѣшался на борьбу труса: онъ убѣгалъ, но снова возвращался. Потому что его терзала чувственность, привычка къ одной, хотя бы и гулящей, женщинѣ, и соблазняли тѣ рѣдкія минуты, когда ее охватывала какая-то безсильная жалость къ мужу-ребенку, глаза заволакивались, а на полныхъ губахъ ея блуждали нѣжныя, безсознательныя слова, проблески любви, вырывавшіеся невольно среди хаоса вздоховъ, всхлипываній и смѣха.
По цѣлымъ ночамъ, продрогшій, въ лихорадкѣ, онъ выжидалъ передъ ея квартирой разсвѣта, чтобы вымолить у нея или купить ея ласку за бутылку водки и мелкія краденыя деньги.
Его часто прогоняли; била его жена, билъ ея случайный любовникъ, и чаще всего Валентинъ, сильный... всегда торжествующій...
Раньше, когда онъ еще обѣими руками хватался за тѣнь жалкой формы, которая, во славу избитыхъ понятій, сохраняла за собой громкое названіе "брака", съ нимъ еще иногда считались, какъ съ предметомъ, на который невольно наталкиваешься: все-таки онъ былъ... мужъ, правда, смѣшной и невыразимо жалкій "мужъ", который не умѣлъ отстоять жену ни передъ кѣмъ, "мужъ" женщины, потерявшей собственника, мужъ, схваченный ковычками неумолимой ироніи жизни, какъ раскаленными щипцами,-- и все-таки мужъ, съ которымъ раздѣляли его квартиру!
Но когда однажды онъ бросилъ ее, то его лишили и этой привилегіи. Чѣмъ чаще потомъ онъ появлялся, тѣмъ сильнѣе упрочивалась въ ней увѣренность, что имъ можно совсѣмъ пренебрегать, бить его по лицу, оскорблять: все равно черезъ нѣсколько дней онъ притащится и самъ еще попроситъ прощенія.
Онъ не зналъ людей. Чувствительный, какъ голубь, съ натурой ребенка, умѣющаго только жаждать удовольствій, ласковаго слова и улыбки, за какую бы то ни было цѣну, хотя бы подлости и униженія, онъ не могъ завладѣть слабой женщиной, влюбленной въ Валека, который билъ и истязалъ ее, но обладалъ силой подчинять людей, силой спокойной, увѣренной и безпощадной. Человѣкъ, который сумѣлъ бы сохранить передъ ней хоть небольшую долю достоинства и не навязывался бы къ ней со своими любовными чувствами, давно бы уже вытащилъ ее изъ грязи, потому что жестокость Валека мучила ее все больше. Но кто самъ тонетъ, тотъ не можетъ спасать другихъ; слабость чувствуетъ презрѣніе къ слабости; а изъ этихъ двухъ людей болѣе безпомощнымъ ребенкомъ, съ которымъ жизнь дѣлала все, что хотѣла, былъ "мужъ" -- Юзвякъ...
И этотъ ягненокъ убилъ. Онъ не могъ бороться, не могъ уйти, и потому убилъ.
Какъ это случилось? какъ могло случиться?
Каждое движеніе, каждое слово, нахмуренныя брови, малѣйшій пустякъ въ окружающей средѣ,-- все могло взволновать его чувствительное самосознаніе и съ половины пути отстранить руку, готовую нанести ударъ. Онъ могъ создавать въ воображеніи цѣлый рядъ преступныхъ плановъ, но ни одного изъ нихъ не сумѣлъ бы выполнить.
Это былъ типичный трусъ,-- трусъ не изъ привязанности къ спокойствію и благосостоянію, но изъ свойственнаго ему способа воспріятія поверхностныхъ впечатлѣній, изъ которыхъ каждое дѣйствовало независимо, создавая въ головѣ сумятицу, вродѣ настройки инструментовъ въ оркестрѣ.