Вслѣдъ за симъ Сальваторъ всталъ и громкимъ голосомъ произнесъ слѣдующее:
-- Милостивые государи! Мнѣ чрезвычайно пріятно сообщить вамъ неожиданную для васъ новость, что почести, которыя вы намѣрены оказать мертвому, должны быть на самомъ дѣлѣ оказаны живому. Картина "Магдалина у ногъ своего Божественнаго Учителя", которая совершенно заслуженно удостоена вами.величайшихъ похвалъ, принадлежитъ вовсе не умершему неаполитанскому живописцу, какъ я говорилъ раньше, чтобы услышать вашъ безпристрастный приговоръ; это образцовое произведеніе, встрѣченное всеобщимъ одобреніемъ, принадлежитъ кисти... одного неизвѣстнаго хирурга, по имени Антоніо Скаччіати.
Эти слова, разумѣется, привели всѣхъ, членовъ академіи въ величайшее недоумѣніе; но имъ вмѣстѣ съ тѣмъ ничего не оставалось дѣлать, какъ проглотить горькую пилюлю и вновь подтвердить, что необыкновенный талантъ молодого Скаччіати дѣлаетъ его достойнымъ избранія въ академію св. Луки.
Съ того момента, какъ въ Римѣ узнали, что Антоніо Скаччіати -- творецъ знаменитой Магдалины, будущность молодого живописца была обезпечена, и счастливый художникъ съ разныхъ сторонъ получилъ столько заказовъ, что многимъ приходилось отказывать. А Сальваторъ Роза, вслѣдствіе этого, нажилъ себѣ въ лицѣ членовъ академіи св. Луки непримиримыхъ враговъ.
Вскорѣ онъ нажилъ еще болѣе враговъ одной своей картиной, полной язвительной ироніи. Онъ бросилъ неоконченнымъ свое "Чистилище" и нарисовалъ "Фортуну", которая высыпала изъ своего рога изобилія массу драгоцѣнностей, денегъ, кардинальскихъ шляпъ и епископскихъ скуфеекъ на стоящія подъ рогомъ фигуры съ головами разныхъ звѣрей, осмѣянныхъ народнымъ остроуміемъ. Было нѣсколько фигуръ съ человѣчьими лицами, бѣдно одѣтыхъ, до которыхъ блага фортуны не достигали. Эта картина произвела въ аристократическомъ кругу цѣлую бурю неудовольствій и дѣло дошло до того, что даже папа Урбанъ окончательно разгнѣвался на живописца.
Само собой разумѣется, что вслѣдствіе этого душа Сальватора еще болѣе наполнилась горечью. Въ бесѣдахъ съ своимъ другомъ Антоніо Скаччіати онъ неоднократно негодовалъ на искусство и даже проклиналъ его. Но Скаччіати видѣлъ, что вина въ данномъ случаѣ лежитъ въ томъ, что Сальваторъ пользовался искусствомъ, какъ орудіемъ для выраженія своихъ взглядовъ на общественныя дѣла. Скаччіати слишкомъ уважалъ Сальватора, чтобы осмѣлиться высказать свое порицаніе, и свернулъ разговоръ на самого себя:
-- Правда я преодолѣлъ теперь величайшія трудности, но все-таки картина, которой я обязанъ своимъ успѣхомъ въ искусствѣ, есть памятникъ моихъ мученій.
Сальваторъ внимательно посмотрѣлъ на молодого человѣка и сказалъ ему:
-- Теперь, кажется, вы можете говорить совершенно спокойно о вашихъ сердечныхъ дѣлахъ; разскажите же мнѣ исторію вашей любви.