-- О, замолчите,-- просила Цецилія, снова заливаясь слезами; послѣ нѣкоторой паузы она снова продолжала:-- Когда я недавно, до встрѣчи съ вами, тихо вошла въ его комнату, я нашла его сидящимъ на стулѣ передъ рабочимъ столомъ, окруженнаго книгами, картами и пергаментами, и крѣпко уснувшимъ. Сѣдые волоса обрамляли его благородное лицо и хотя чело его было обвѣяно заботливой думой, онъ безмятежно спалъ. Я невольно, поднявъ руки, сказала въ сердцахъ: если это лицо обманщика, то кисть художника никогда не изображала намъ святости, то на каждомъ главномъ алтарѣ, гдѣ стоитъ набожно-настраивающее насъ Распятіе Спасителя, возсѣдаетъ тщеславный обманъ.
-- Я съ вами совершенно согласенъ,-- одобрительно замѣтилъ Кассини.
Цецилія же продолжала:
-- Послушайте же далѣе. Вѣдь грѣхъ всегда щеголяетъ въ маскѣ добродѣтели, вѣдь ложь рѣдко появляется нагой; послѣ этого какже можно этотъ благородный образъ считать лживымъ, развѣ онъ можетъ поддаться мрачной силѣ, навѣки отшатнувшись отъ Бога, навѣки оставшись потеряннымъ?
Страстное возбужденіе, съ которымъ она проговорила эти слова, обнаружили Кассини ея настроеніе духа.
-- Отгоните прочь такія заботы!-- сказалъ онъ ей убѣдительно,-- отгоните то, что нарушило вашъ душевный покой, что возмутило сердце набожнаго дитяти противъ своего отца и, вмѣстѣ съ тѣмъ, противъ велѣній Божіихъ.
Но отраву, которую хитрые монахи во время исповѣди влили въ сердце невинной, въ покорной вѣрѣ воспитанной дѣвушки, было не такъ легко удалить, не такъ легко было разсѣять мучившія ее сомнѣнія и находившія какъ будто облегченіе въ словахъ.
-- Кто могъ рѣшить, въ чемъ здѣсь заключается преступленіе? И если онъ виновенъ, лучше ли для меня и для него, что я это знаю? Кто на свѣтѣ стоитъ къ нему ближе меня, его дитяти? Никто его не можетъ спасти, если я не могла этого сдѣлать. Это. мое послѣднее рѣшеніе. Я хочу отречься отъ міра и всѣхъ земныхъ наслажденій, чтобы каяться на колѣняхъ и молиться Небесамъ, пока молитва моя не будетъ услышана и не призоветъ милость на его голову.
Въ увлеченіи разговоромъ ея голосъ зазвучалъ громче прежняго, и такъ какъ дремота Галилея была не особенно крѣпка, онъ проснулся и всталъ со своего кресла. Этотъ шумъ услышала Цецилія и поспѣшно удалилась съ словами: "Онъ проснулся, онъ не долженъ видѣть меня въ такомъ настроеніи! Прощайте!"
Кассини пришелъ предостеречь Галилея, ибо онъ видѣлъ, что для этого уже настала пора. Галилей долженъ былъ слышать голосъ Цециліи, ибо онъ испытующе и удивленно озирался, выйдя въ переднюю и найдя только своего друга. Радушно, по обыкновенію, онъ привѣтствовалъ его, сказавъ: