-- Подумали ли вы,-- спросилъ онъ теперь,-- что приговоръ, произнесенный цензорами инквизиціи, можетъ еще болѣе раздражить вашихъ заклятыхъ враговъ? Одинъ изъ ихъ среды, принадлежащій къ коллегіи кардиналовъ, навѣрно отыщетъ иной смыслъ въ вашемъ трудѣ.

-- Я знаю на кого вы думаете. Это кардиналъ Беллярминъ. Но если онъ и захочетъ, то не сможетъ повредить мнѣ: папа Григорій отклонитъ его и онъ не будетъ имѣть вліянія.

-- Григорій боленъ, онъ уже восьмидесятилѣтній старецъ, а Беллярминъ имѣетъ много друзей.

-- И я имѣю въ Римѣ вліятельныхъ покровителей, такъ что могу быть спокоенъ за судьбу своего новаго произведенія. Я посвящу его кардиналу Барберини, который другъ науки и ко мнѣ особенно благоволитъ. Я имѣлъ уже доказательство его расположенія ко мнѣ, и если поставлю свое новое твореніе подъ его защиту, могу бодро глядѣть въ будущее.

Упомянутое имя Барберини ясно пробудило въ Кассини мысль, которая иначе ему, можетъ быть, не пришла бы въ голову. Такъ какъ его считали близкимъ другомъ Галилея, то передавали съ разныхъ сторонъ вѣсти о Бернардо Спиннелли.

-- Знаете ли,-- спросилъ Кассини;-- что племянникъ Барберини, Бернардо Спиннели, съ недавняго времени живетъ здѣсь, во Флоренціи?

Галилей слышалъ это имя въ первый разъ и отвѣчалъ, что онъ не знаетъ ни племянника своего покровителя, ни того, что онъ проживаетъ во Флоренціи.

-- И такъ,-- сказалъ Кассини,-- я могу разсказать вамъ новость, которая, навѣрно, васъ заинтересуетъ. Этотъ молодой живописецъ, сынъ племянницы вашего покровителя Барберини, написалъ на этихъ дняхъ для монастыря св. Духа картину св. Цециліи, и ликъ святой, какъ мнѣ разсказывали, какъ двѣ капли воды похожъ на лицо вашей дочери.

Галилей былъ пораженъ. Въ послѣднее время онъ замѣчалъ, что Цецилія была все серьезна и задумчива, онъ неоднократно заставалъ ее старающейся скрыть слезы. Въ немъ возникала боязнь, что онъ долженъ, хотя и въ другомъ смыслѣ, чѣмъ совѣтовалъ Кассини, позаботиться о благополучіи своей дочери. Если этотъ живописецъ былъ причиной ея тихихъ слезъ и тайнаго горя, то дѣло еще можно поправить, ибо Цецилія достойна благороднѣйшаго человѣка. Послѣ не долгихъ размышленій, Галилей даже обрадовался такому стеченію обстоятельствъ и вознамѣрился при первомъ удобномъ случаѣ испытать сердце своей дочери, сдѣлавъ все возможное, чтобы устроить ея счастье. Кассини же онъ сказалъ:

-- Я думаю эта картина не можетъ быть плодамъ неблагороднаго намѣренія, и поэтому я радуюсь такому извѣстію. Вы были правы, что вообще наука и страсть къ изслѣдованію могли ослѣплять меня во взглядѣ на окружающее; но разъ дѣло касается блага моей дочери, я могу измѣнить своимъ книгамъ и инструментамъ, и вы увидите, какъ живо будетъ занимать меня устройство счастья моей дочери.