-- Вы ничего не понимаете,-- замѣтила одна старуха,-- Галилей не только не дуракъ и не глупецъ, а высокоученый человѣкъ, который ничего не доказываетъ не будучи въ этомъ убѣжденъ. Но я, кажется, не ошибаюсь,-- вскричала она вдругъ, посмотрѣвъ на церковную дверь, откуда только-что вышла Цецилія, посмотрите ка, кто тамъ идетъ?
Толпа, расположившаяся на лѣстницѣ, по окончаніи проповѣди постепенно разошлась, такъ что выходъ изъ церкви былъ свободенъ. Цецилія, конечно, не догадывалась о томъ, что произошло; несомнѣнное волненіе -- слѣдствіе утренняго разговора съ Кассини -- влекло ее домой. Старуха указала на нее и проговорила:
-- Это дочь Галилея, о которомъ говорилъ благочестивый братъ, это она только-что вышла сюда.
Мигомъ народъ столпился вокругъ Цециліи и каждый хотѣлъ разглядѣть ее поближе. "Дочь еретика!" -- говорилъ одинъ; "Галилеянка!" -- кричалъ другой, и едва Цецилія могла замѣтить происходившее вокругъ нея, какъ была окружена, при чемъ нѣкоторые безпощадно угрожали ей. Она подняла вуаль съ лица,-- и нахальная рука одной пошлой женщины схватила нѣжную ткань и сорвала ее съ головы.
До смерти испуганная, смущенная дѣвушка едва не лишилась чувствъ, и она навѣрно упала бы на землю, если бы Бернардо быстро не подоспѣлъ къ ней, чтобы принять ее на свои руки. Гвидо съ своей стороны тоже поспѣшилъ. Будучи оба изъ благородной фамиліи, они носили при себѣ шпаги, которыхъ испугалась напиравшая толпа. Хотя громко дѣлались угрозы и вопросы, какъ пришли сюда эти господа защищать дочь еретика, между тѣмъ какъ другіе говорили, что они также принадлежатъ къ галилеянамъ, но все-таки никто не осмѣлился приблизится къ группѣ, стоявшей на паперти. Лишь только Цецилія пришла въ чувство, такъ что могла крѣпко стоять на ногахъ, она, дрожащая, поспѣшила домой въ сопровожденіи двухъ молодыхъ художниковъ.
Нужно было немного словъ, чтобы все объяснитъ молодой дѣвушкѣ. Бернардо былъ въ ужасномъ возбужденіи. Онъ высказалъ все, что было у него на сердцѣ, истощивъ весь запасъ своего краснорѣчія. Онъ справедливо возмущался такимъ подлымъ, постыдно-несправедливымъ обращеніемъ съ важными научными вопросами къ тупому разуму чернаго народа и къ его низменнымъ инстинктамъ. Онъ далъ обѣтъ отомстить кому слѣдуетъ за Эту пошлую сцену, сдѣлавъ все, чтобы доказать правоту независимаго духа Галилея. Онъ рѣшилъ отложить поѣздку, считая своей священной обязанностью выступить свидѣтелемъ противъ наглаго духа монаха, если это можетъ быть необходимо и полезно.
Цецилія ничего не разспрашивала. Дрожа, она размышляла о томъ, чтобы могло быть съ ней, если бы она лишилась чувствъ и оставалась беззащитной среди разсвирѣпѣвшей, дикой народной массы.
Она шла медленно, съ опущенной головой, между обоими своими защитниками. Она дѣлала величайшія усилія, чтобы держаться прямо. Она не могла уловить ни одной своей мысли, кромѣ непрестанной боязни еще разъ не лишиться сознанія и посреди улицы не упасть на землю. Она молила Бога сохранить ее отъ этого, и вздохнула свободно, когда, наконецъ, раскланялась у дверей своего дома съ обоими художниками, сказавъ имъ нѣсколько трогательныхъ словъ благодарности. Затѣмъ она поспѣшила къ своей старой нянѣ, замѣнявшей ея мать, и выплакала себѣ глаза, прежде чѣмъ рѣшилась собраться съ силами и разсказать своему отцу о случившемся.
