-- Моя слава и мое положеніе,-- такъ читалъ Галилей,-- довели меня до того, что я неоднократно долженъ былъ прибѣгать къ астрологическимъ гаданіямъ. Конечно, самъ далекій отъ подобныхъ химеръ, я говорилъ, что на нее не стоитъ тратить времени и сожалѣлъ, что такое безразсудное шарлатанство властвуетъ, какъ густой мракъ, надъ человѣческими умами. Но если самъ императоръ Рудольфъ вѣритъ астрологіи, то могъ ли я не воспользоваться для объясненія небесныхъ явленій предложеніемъ быть придворнымъ астрологомъ. Вѣдь астрологія была просто шутливой формой, въ которую я облекалъ различныя истины, даже политическія, которыя иначе мнѣ не позволили бы высказать. И такъ людская глупость служила мнѣ проводникомъ къ истинѣ, къ которой большинство относится такъ подозрительно.
"Нѣсколько лѣтъ я мирно прожилъ на обсерваторіи въ Прагѣ, какъ вдругъ ударъ за ударомъ посыпались на меня. Смерть похитила у меня въ одинъ годъ жену и троихъ дѣтей. Вмѣстѣ съ тѣмъ ухудшалось и мое служебное положеніе, такъ какъ братья Рудольфа, бывшіе съ нимъ въ ссорѣ, начали отбирать отъ него земли, въ томъ числѣ и Богемію. Ко всѣмъ моимъ огорченіямъ прибавилась кончина въ Прагѣ императора Рудольфа. Братъ и преемникъ Рудольфа, императоръ Матвѣй, хотя и оставилъ меня въ старой должности, но недоимки жалованья, при смерти Рудольфа, простиравшіяся до 4-хъ тысячъ гульденовъ, въ короткое царствованіе императора Матвѣя возросли до 12-ти тысячъ. Когда же при всемъ томъ королевскій совѣтъ спрашивалъ, почему такъ долго не появлялись ожидаемыя астрономическія таблицы, я чистосердечно отвѣчалъ: "Чтобы пощадить королевское величество, по казначейскому распоряженію котораго я долженъ былъ голодать, я написалъ ничтожный календарь съ астрологическими предсказаніями: это все же лучше, чѣмъ просить милостыню. Когда умерла моя дочь, я бросилъ таблицы и обратился къ астрологіи". Въ этихъ занятіяхъ я пытался найти и нашелъ утѣшеніе отъ ударовъ судьбы и отъ гнетущаго чувства, обезпечивъ свое существованіе презираемыми мною предразсудками толпы.
"Но самое худшее было еще впереди. Вскорѣ неосторожныя Сужденія моей старой матери навлекли на нее преслѣдованія и суевѣрныхъ невѣждъ, и власти, которая въ бѣдной старой женщинѣ вмѣстѣ съ матерью преслѣдовала и истину пытливаго изслѣдователя-сына. Эти заблужденія зашли, наконецъ, такъ далеко, что дали моей матери прозвище вѣдьмы. Печальныя суевѣрія все тяжелѣе свинцомъ ложились на несчастную Германію; противъ бѣдной женщины сошлись обѣ партіи -- католики и протестанты,-- обвиняя ее въ союзѣ съ чортомъ. Наконецъ, мать мою заключили въ тюрьму. При этомъ извѣстіи я, бросивъ свои занятія, бѣжалъ сначала въ Регенсбургъ, а затѣмъ поспѣшилъ и въ Виртенбергъ чтобы выступить защитникомъ напрасно оклеветанной женщины.
"Вотъ какимъ образомъ собрались надъ ея головой обвиненія въ колдовствѣ, изъ-за котораго она сидѣла въ тюрьмѣ. Однажды, будучи на церковномъ погостѣ, мать замѣтила могильщика, проходившаго вблизи могилы ея отца. Вспомнивъ, про гдѣ-то слышанное, какъ старые нѣмцы изъ народа употребляютъ черепа въ видѣ бокаловъ, она захотѣла отрыть черепъ своего отца, отдѣлать въ серебро и подарить мнѣ. Могильщикъ отказалъ ея просьбѣ и не промолчалъ объ этомъ. Дѣло было такъ необычайно, что всѣ слушали разсказъ могильщика съ удивленіемъ и соглашались, что только вѣдьмы и колдуны употребляютъ для своихъ надобностей человѣческія кости.
"Кромѣ того, нужно замѣтить, что мать моя занималась медициной. Она какъ-то не имѣла никакого счастья въ своей практикѣ: чаще случалось, что рекомендованныя ею средства ухудшали болѣзнь, вмѣсто того, чтобы облегчать. Въ своей комнатѣ она разставила въ оловянныхъ сосудахъ вино, раздавая его своимъ паціентамъ. Отъ долгаго стоянія винная кислота разложила свинецъ и олово, такъ что эта настойка производила головную боль и вызывала рвоту. Когда одна знакомая женщина моей матери, жена ремесленника, заболѣла отъ употребленія этой настойки, ея родственники надумали, что она заболѣла отъ какого-то наговора. Вся вина легла на Кеплеръ, и объ этомъ случаѣ распространилась молва. Жена ремесленника открыто объявила ее колдуньей, и даже мѣстный священникъ городка Левенберга, мѣстожительства моей матери, обвинилъ ее въ вѣдовствѣ.
"Такимъ образомъ, доброе имя моей старой матери было окончательно замарано, и исторія ея колдовства сдѣлалась злобой дня. Казалось, однако, что дѣло еще можетъ принять благопріятный оборотъ. Однажды къ ней пришли княжескій чиновникъ и полупьяный левенбергскій фогтъ, требуя съ угрозами, даже съ обнаженной шпагой, чтобы она вылечила околдованную жену ремесленника. Моя мать не испугалась, назвавъ такое требованіе безумнымъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ на фогта была подана жалоба въ судъ. Безпокоясь, какъ бы отвратить могущія произойти непріятныя послѣдствія отъ злоупотребленія своей должностной властью, фогтъ остановился на счастливой мысли сдѣлать доносъ на вѣдовство старой женщины. Напрасно я просилъ мою. мать пріѣхать ко мнѣ: она не хотѣла трогаться съ мѣста, пока не кончится судебный процессъ.
"Между тѣмъ подкопилось еще нѣсколько случаевъ, усилившихъ подозрѣніе въ колдовствѣ, такъ что донесеніе левенбергскаго высшаго совѣта дало поводъ высшему дворянскому суду въ Виртембергѣ начать процессъ о вѣдовствѣ моей матери, вдовы Генриха Кеплера. Бѣдная старуха еще во-время успѣла убѣжать ко мнѣ за совѣтомъ со своимъ другимъ сыномъ, Христофоромъ. Они нашли меня занятымъ прошеніемъ на имя виртембергскаго канцлера и начинавшагося такимъ образомъ: "До сихъ поръ я пользовался безукоризненной славой въ жизни, какъ вдругъ въ прошломъ году разрушительная буря ударила мой карабликъ объ ужасный подводный камень. Эта буря повредила не столько мнѣ, сколько моей несчастной матери, всякое бѣдствіе которой, однако, тяжело отражается и на ея сынѣ. Не надѣясь ни на какую помощь, я осмѣливаюсь поручить себя вашему милостивому вниманію". Съ пріѣздомъ матери и брата я могъ въ своемъ прошеніи разсказать обстоятельнѣе многія подробности дѣла. Это такъ сильно подѣйствовало, что высшій совѣтъ въ Виртембергѣ молчаливо призналъ свою опрометчивость. Не смотря на мои просьбы, мать вернулась домой, дабы не возбуждать своимъ отъѣздомъ подозрѣній и не подзадаривать злыхъ языковъ.
"Но враги моей матери не теряли даромъ времени: молва разсказывала новыя ужасныя вещи про старуху. Дѣло дошло до того, что, кромѣ ея дѣтей, едва ли кто-нибудь сомнѣвался въ ея колдовствѣ. Веденіе начавшагося процесса объ ея вѣдовствѣ было поручено злѣйшему врагу матери, фогту Эйхорну. Но настоятельныя просьбы брата Христофора Кеплера сдѣлали, что слѣдствіе производилъ другой, и одновременно по моей просьбѣ было постановлено, что мучительный процессъ не начнется до моего пріѣзда. Вскорѣ я узналъ, что обстоятельства дѣла въ высшей степени печальны. Я узналъ, что семидесяти-четырехъ-лѣтняя арестантка, жаловавшаяся на холодъ тюремной камеры и на безотрадность одиночества, была переведена въ жилище тюремщика; кромѣ того, я самъ хлопоталъ, чтобы ей дозволили на собственныя средства имѣть двухъ прислужниковъ. Я обратился съ запиской непосредственно къ герцогу. Въ этой запискѣ я, между прочимъ, писалъ: "Въ высшей степени прискорбно, что обвиненію приписана такая большая важность и что поступки моей матери истолкованы въ такомъ ложномъ свѣтѣ. Съ умысломъ она не совершила ни одного проступка. Довольно ея враги злоупотребляли именемъ Божіимъ. Пора противникамъ матери жаждущимъ ея жизни и имущества, пора перестать пользоваться княжеской милостью".
"Но прошеніе осталось безъ послѣдствій: процессъ продолжался, свидѣтели безповоротно высказали свою увѣренность въ колдовствѣ моей матери. При этомъ важное значеніе придавали тому, что старуха рѣдко смотрѣла прямо и не плакала. "Всѣмъ извѣстно", говорили свидѣтели, "что нѣкоторые люди не могутъ плакать". Когда на одномъ изъ первыхъ допросовъ свидѣтелей одинъ изъ членовъ суда замѣтилъ истомленной старухѣ: "если бы въ васъ была капля благочестивой крови, вы должны были бы заплакать", она съ болью отвѣтила: "Я такъ много плакала въ своей жизни, что больше и плакать-то не могу". Теперь же на обвиненія свидѣтелей мать отвѣчала упорнымъ молчаніемъ. Изъ преній выяснилось, что всѣ обитатели Лёвенберга, не исключая самого фогта, высказались за виновность старухи.
"Дѣло защиты для меня и для адвоката моей матери становилось очень затруднительнымъ. При томъ защита была весьма стѣснена. Мнѣ, конечно, слѣдовало направить всѣ свои стрѣлы противъ нелѣпыхъ суевѣрій; но, къ сожалѣнію, этого вопроса нельзя было касаться. Положимъ, что уликъ въ колдовствѣ налицо не было и къ пыткѣ нельзя было приступить.