Бернардо ужаснулся этихъ словъ, раскрывавшихъ ему часть тѣхъ страданій, которыя столь сильно мучили Цецилію. При своихъ веселыхъ, беззаботныхъ лѣтахъ онъ не испыталъ, конечно, ничего серьезнаго: онъ ничего не зналъ о тягостной внутренней борьбѣ, онъ не могъ понять всей глубины страданій, наполнявшихъ запуганную душу дѣвушки. Поэтому онъ не нашелся чѣмъ бы дѣльнымъ утѣшить Цецилію, удовольствовавшись словами:
-- Если ваша молитва будетъ услышана на небесахъ, милосердіе снизойдетъ на вашего отца: вѣдь ваша молитва должна быть столь же дѣйствительна, какъ предстательство святыхъ передъ престоломъ Всевышняго.
-- О, тише,-- замѣтила Цецилія,-- вы кощунствуете!
Но Бернардо, забывъ кажется обо всемъ, съ увлеченіемъ продолжалъ:
-- Развѣ нуженъ для добродѣтели вѣнецъ, чтобы боготворить ее? Вы для меня святая, ибо сотворили со мной чудо. Съ тѣхъ поръ какъ я увидѣлъ васъ, весь міръ просвѣтлѣлъ и преобразился для меня; раньше моимъ завѣтнымъ желаніемъ было только -- жить въ Римѣ для своего искусства. Теперь я сознаю, какимъ я былъ мальчикомъ, не знавшимъ ни настоящихъ желаній, ни истиннаго счастья, не знавшимъ той драгоцѣнности, которая показала мнѣ міръ въ новомъ пышномъ свѣтѣ.
Глубоко взволнованная, Цецилія прервала Бернардо словами:
-- О, не говорите дальше: я не могу этого слышать. Вы сравнили меня съ святыми, но забыли что святые отрекаются отъ міра? Я должна нести свой тяжелый крестъ, жертвуя своими надеждами любви къ отцу. Уйдите! Забудьте меня: я вѣдь никогда не исполню вашихъ надеждъ. На прощанье я благословляю васъ -- достигайте въ искусствѣ громкой славы, которая, я увѣрена, увѣнчаетъ ваши стремленія.
Эти слова такъ подѣйствовали на Бернардо, что онъ словно упалъ съ седьмого неба; хотя не всѣ еще надежды его были разрушены, но все-таки онъ понималъ, что теперь было неудобно вести далѣе объясненія съ Цециліей. Убитый горечью разлуки и увлеченный горячей волной своей страсти, онъ порывисто обнялъ Цецилію и затѣмъ поспѣшно удалился, не проронивъ ни одного слова.
Цецилія стояла словно оглушенная сильнымъ ударомъ. Наконецъ, очнувшись, обратилась къ домашнему алтарю, упала на колѣни и, ломая руки предъ образомъ Ов. Дѣвы, отдалась обильнымъ слезамъ. Рыдая, прерывающимся голосомъ она такъ молилась изъ глубины сердца: "О. Св. Дѣва! Ты знаешь муки моего сердца, я жертвую своею первою любовью для спасенія и блага отца. Пошли мнѣ утѣшеніе и силу. Благослови юношу, котораго я люблю больше своей жизни и чье сердце также горячо любитъ меня. Помоги ему достичь всего, къ чему стремится его благородная и гордая душа, подай ему забвеніе -- или нѣтъ.-- пусть онъ съ тайной грустью вспоминаетъ обо мнѣ".
Бернардо Спинелли уѣхать изъ Флоренціи съ глубокой раной въ сердцѣ. Передъ отъѣздомъ онъ не видѣлся ни съ однимъ изъ своихъ друзей: онъ не вѣрилъ, чтобъ кто-нибудь изъ нихъ могъ понять его страданія. Онъ не могъ и не смѣлъ своими разъясненіями накидывать хотя бы легкую тѣнь на поведеніе Цециліи. Бернардо полюбилъ ее еще искреннѣе съ тѣхъ поръ, какъ узналъ о тяжелой заботѣ, тяготившей ея сердце; но онъ надѣялся на Римъ, надѣялся на своего дядю Барберини, въ рукахъ котораго теперь была не только его художественная будущность, но счастье всей его жизни. Могъ или не могъ повыситься его дядя при предстоящихъ выборахъ папы, Бернардо все-таки признавалъ за нимъ достаточно силы и вліянія, чтобы разрушить враждебные замыслы противъ Галилея и добиться правосудія для благороднаго ученаго. Разъ это будетъ достигнуто, тогда и Цецилія пойметъ, что только подлая клевета можетъ считать великія заслуги ея отца богоотступничествомъ и тяжкимъ грѣхомъ противъ церкви. Какъ бы она была счастлива, еслибы былъ возстановленъ ея сердечный покой, еслибы разсѣялись всѣ ея опасенія! Когда бы она знала, какъ онъ старался ради этого, когда бы она увидѣла глубокое уваженіе, которое онъ питалъ къ великому ученому, она должна была бы понять, что съ ея стороны не нужно никакихъ жертвъ и что къ ней вернутся и жизнь, и счастье. Денно и нощно онъ былъ погруженъ въ эти мечтанія; сначала онѣ только успокоивали ноющую боль его раненаго сердца, а затѣмъ онъ отдался имъ съ такимъ юношескимъ пыломъ, что по дорогѣ въ Римъ совершенно увѣрился въ чаемомъ исполненіи своихъ надеждъ.