-- А если онъ не заблуждался,-- поразмысли о послѣдствіяхъ.
-- Если онъ не заблуждался?-- смущенный, въ нерѣшительности переспросилъ Барберини.
-- Да, если онъ не заблуждался,-- убѣдительно настаивалъ Беллярминъ, и послѣ нѣкоторой паузы опять продолжалъ:-- ты не размышляешь и не видишь опасности, которая намъ угрожаетъ со стороны Галилея. Позволь же мнѣ снять съ твоихъ глазъ повязку, чтобъ ты увидѣлъ почву, на которой мы стоимъ. То, о чемъ догадывался великій духъ Павла V, есть глубокая истина: въ ученіи Коперника для церкви заключается величайшая опасность. Вѣдь выходитъ, что каждая звѣзда можетъ вращаться по своимъ законамъ, если землѣ принадлежатъ такія же права. Наша единственная и высочайшая обязанность доказывать, что это ложь. Долженъ быть единъ пастырь, пекущійся обо всѣхъ, одна глаза великаго тѣла человѣчества, и эта глава должна думать за все тѣло, устанавливая законы. Взгляни же на Германію, на это гнѣздо ереси; едва сто лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ какъ Лютеръ, наглый и дерзкій монахъ, попралъ законы св. церкви. Непростительное безсиліе, оставившее его безъ наказанія, между тѣмъ, какъ онъ былъ въ нашей власти, вѣчно было, есть и будетъ для насъ тяжелымъ упрекомъ,-- но вѣдь Галилей гораздо опаснѣе Лютера.
Барберини было не но себѣ. Ему стало душно, и онъ ухватился за спасительное средство для всѣхъ слабыхъ характеровъ, перенося спорный вопросъ на личную почву.
-- Ты просто ненавидишь его,-- сказалъ онъ съ досадой,-- и поэтому смотришь на всѣ вещи глазами врага.
На тонкихъ губахъ Беллярмина чуть замѣтно зазмѣилась ироническая улыбка.
-- Какъ плохо ты думаешь обо мнѣ!-- возразилъ онъ,-- я ненавижу не человѣка, а его ученіе и поступки; послѣднее я дѣйствительно ненавижу такъ же, какъ ядовитую змѣю. Ученіе Коперника заключаетъ въ себѣ смертельный ядъ; нужно поэтому всѣми силами препятствовать, чтобы оно не распространялось и не пріобрѣтало характера истины.
Подавляющая энергія іезуита напугала слабаго Барберини.
-- Но что же можетъ случиться?-- прошепталъ онъ.-- Развѣ Галилей долженъ умереть?
-- Нѣтъ,-- возразилъ Беллярминъ,-- не смерть человѣка обезопаситъ насъ, а смерть ученія, которое онъ такъ настойчиво защищаетъ. То, что онъ считаетъ истиннымъ, онъ долженъ по нашему требованію признать бездоказательнымъ и ложнымъ.