Цецилія, конечно, совершенно растерялась. Громко рыдая, она упала на грудь Бернардо, не проронивъ ни слова.
Юный живописецъ, скрежеща зубами отъ бѣшенства, прижималъ ее къ своему сердцу и нашептывалъ:
-- Вотъ она справедливость! Плачь, плачь, моя бѣдная. О если бы у меня были женскія слезы, которыя могли бы облегчить мнѣ грудь! Теперь же жажда мести душитъ меня и гложетъ мое сердце.
Вся заплаканная Цецилія боязливо взглянула въ лицо Бернардо, спросивъ:
-- Что же будетъ теперь съ моимъ отцомъ? Не думай обо мнѣ,-- молила она, и ея большіе темноголубые глаза повторяли эту просьбу,-- въ этомъ домѣ я въ полной безопасности, еслибы только его никогда не покидалъ отецъ! Скажи, что же теперь съ нимъ будетъ?
-- Не знаю, что будетъ,-- отвѣчалъ Бернардо,-- но будь увѣрена, что я приму всѣ мѣры, чтобы спасти его. Дороже всего для тебя спокойная увѣренность, и я клянусь, что освобожу твоего отца, буду безсчетно рисковать своей жизнью и взбунтую весь Римъ.
-- Ты хочешь его освободить,-- возразила Цецилія, и ея мысли начали путаться отъ страха,-- насильно освободить его, чтобы васъ обоихъ предали анаѳемѣ, какъ враговъ церкви? Ты говоришь о спасеніи? Вѣдь только я, я могла его спасти, но я забыла объ этомъ, думая все только о тебѣ, я пренебрегла своими святыми обязанностями и ты теперь видишь, какая Божія кара обрушилась на насъ.
Слабый лучъ надежды, казалось, опять потухъ въ душѣ бѣдной дѣвушки, и тщетно пытался Бернардо отвлечь Цецилію отъ мрачныхъ думъ.
-- Мнѣ стало понятно,-- сказала она,-- что темныя силы овладѣли душой моего отца съ того ужаснаго дня во Флоренціи, когда мнѣ Про это было сказано на исповѣди; тогда же я рѣшила молиться о спасеніи его души, всецѣло посвятивъ себя Богу и отрекшись всякаго земнаго счастья. По вдругъ явился ты -- и я тщетно противилась чарамъ, которыми ты обольстилъ меня. Могла ли я предчувствовать, что вѣчный врагъ человѣчества, доведшій до погибели моего отца, прельститъ и меня,-- могла ли я не довѣрять твоему взору, твоимъ словамъ? Ахъ, по своей женской слабости я видѣла лишь райскія блаженства, не замѣчая опутывавшихъ меня сѣтей ада.
Бернардо лихорадочно дрожалъ. Его приводило въ отчаяніе, что душу Цециліи опять начали терзать мучительныя картины. Обращаясь къ ней, онъ любовно сказалъ: