Громкій пронзительный крикъ вырвался изъ груди Цециліи при видѣ Бернардо, съ легкимъ стенаніемъ испустившаго духъ. Все это было такъ неожиданно, совершилось такъ быстро, что въ первое мгновеніе она, еще не осмысливъ всего случившагося, могла только испустить крикъ ужаса. Теперь она, словно подкошенная, рухнула на землю, а Вивіани наклонился помочь ей. Между тѣмъ офицеръ велѣлъ людямъ подобрать трупъ живописца и отнести его въ Ватиканъ, гдѣ слѣдовало донести о всемъ случившемся кардиналу Беллярмину.
Съ величайшимъ трудомъ удалось Вивіани привести въ чувство лежавшую въ глубокомъ обморокѣ Цецилію. Неожиданное происшествіе собрало, конечно, толпу любопытныхъ зѣвакъ, между которыми выискалась одна сострадательная женщина, побѣжавшая просить помощи въ сосѣднемъ монастырѣ св. Клары. Вскорѣ пришло нѣсколько монахинь, и когда онѣ замѣтили, что хотя Цецилія и пришла въ себя, но все еще не понимала случившагося и не узнавала окружающихъ, то приготовились перенести бѣдную дѣвушку въ свой монастырь, гдѣ обѣщали за ней заботливо ухаживать.
Вивіани проводилъ дочь своего любимаго учителя до воротъ монастырской обители. Глубоко страдая и неутѣшно скорбя, онъ поспѣшилъ къ тосканскому посланнику, дабы извѣстить его о случившемся, а затѣмъ позднимъ вечеромъ разыскалъ немногочисленныхъ римскихъ знакомыхъ Галилея, чтобы имъ тоже разсказать о печальной судьбѣ всѣми уважаемаго мужа. Но что могло сдѣлать и это всеобщее уваженіе передъ его ученостію, и это всеобщее удивленіе его геніальному таланту изслѣдователя противъ ужасовъ инквизиціи? Даже самые смѣлые послѣдователи его ученія не дерзали съ этого времени высказывать своей солидарности съ нимъ, ибо плетью обуха не перешибешь, а сила солому ломитъ. Боязливо слушали они сообщеніе юнаго ученика, и лучшіе крестились при неожиданномъ извѣстіи, что Галилей потерялъ расположеніе новаго папы и уже посаженъ въ темницу. Сожалѣли единственно о томъ, что несчастная Цецилія нашла пріютъ въ монастырѣ, ибо всѣ ужаснутся, узнавъ, что дочь еретика живетъ подъ его крышей. Въ Римѣ было достаточно людей, занимавшихся то въ шутку, то серьезно естественными науками, между прочимъ и алхимиковъ, доискивавшихся искусства дѣлать золото, механиковъ, желавшихъ изобрѣсти въ подражаніе птицамъ летающія машины, заклинателей бѣсовъ и предсказателей. Всѣмъ этимъ не возбранялось заниматься, даже епископы и кардиналы сообща занимались подобными искусствами; но лишь только инквизиціонный судъ узналъ о существованіи такихъ изслѣдователей, ихъ занятія утратили свой безвредный характеръ, всѣхъ соучастниковъ-изыскателей обуялъ ужасный страхъ. Гораздо худшимъ считалось еретичество Галилея. Онъ осмѣлился бороться съ заблужденіемъ, которое доселѣ раздѣлялось всѣмъ человѣчествомъ и которое въ священномъ Писаніи принималось за незыблемую истину. Смертельный страхъ охватилъ всѣхъ, узнавшихъ, что надъ Галилеемъ наряженъ инквизиціонный судъ и что защитникъ запрещеннаго ученія посаженъ въ тюрьму.
VII.
Домъ Алхимика.
Едва ли не у всѣхъ художниковъ фантазія преобладаетъ надъ всѣми остальными душевными способностями; по крайней мѣрѣ, это можно сказать про Сальватора Розу, пылкая фантазія котораго создала между членами фамиліи Мендода отношенія, не существовавшія въ дѣйствительности. Корнелія тотчасъ послѣ смерти своей матери, правда, чувствовала себя несчастной и осиротѣвшей, но вмѣстѣ съ тѣмъ она такъ сильно любила отца, что ей никогда не приходило на мысль быть недовольной тѣмъ, что она дочь испанскаго дворянина. Разумѣется, она сожалѣла, что отнынѣ будутъ прерваны всякія сношенія съ домомъ Кортези, съ родственниками умершей матери, но по ея молодости и потому, что она была все-таки испанкой, въ ней совсѣмъ молчало патріотическое чувство. За то въ ней говорило глубокое, но безсознательное чувство сожалѣнія, что ей предстоитъ разлука съ нѣкоторыми изъ родственниковъ ея матери, особенно же съ тѣмъ юношей, при видѣ котораго ея полудѣтское сердце билось сильнѣе обыкновеннаго; она боялась, что онъ будетъ избѣгать ихъ дома и, наконецъ, прекратитъ знакомство съ ея отцомъ, а слѣдовательно и съ нею. Этотъ молодой человѣкъ былъ Людовико Кортези, которому, какъ члену "Лиги мертвыхъ", слѣдовало поостеречься вести опасную игру, т. е. продолжать знакомство съ фамиліей Мендоца.
Совершенно ошибался Сальваторъ и насчетъ того почти еще мальчика, съ которымъ онъ обмѣнивался злобными взглядами, ибо этотъ юноша былъ не испанцемъ, а неаполитанцемъ; нѣсколько лѣтъ тому назадъ его взялъ въ свой домъ графъ Мендоца, и юноша жилъ въ этомъ домѣ какъ бы вмѣсто сына. У Корнеліи былъ братъ Родриго двумя годами старше ея, неожиданно похищенный жестокой смертью, когда ему не было еще и двѣнадцати лѣтъ. Вся семья была въ неутѣшномъ горѣ -- глубоко скорбѣли родители, горячо оплакивала Корнелія потерю брата. Но случаю было угодно, чтобы графъ на улицѣ встрѣтилъ одного полуумирающаго отъ голоду мальчика, происходившаго, повидимому, не изъ простой семьи, мальчика очень статнаго и воспитаннаго. Въ Неаполѣ жили сотни и тысячи дѣтей обоего пола безъ родителей и родственниковъ, днемъ снискивая себѣ пропитаніе при помощи мелкихъ услугъ и милостыни, а ночью располагаясь на ночлегъ на ступенькахъ главныхъ подъѣздовъ, на пристани между ящиками -- словомъ вездѣ, гдѣ только* встрѣчалось укромное мѣстечко. Если это бывали дѣти, просто брошенныя своими родителями или близкими родными, то имъ случалось порой встрѣчаться съ послѣдними, узнавать другъ друга; но послѣ этого по большей части дѣти совершенно теряли ихъ изъ виду, а родители окончательно забывали о своихъ бѣдныхъ брошенныхъ дѣтяхъ. Разумѣется, они происходили по большей части изъ подонковъ черни и были столь же безпечны и легкомысленны, какъ весь неаполитанскій народъ; на ряду съ величайшею скромностью дѣти этого народа были одарены и пронырливой хитростью. Среди нихъ попадались и такія, которыя не могли объяснить своего происхожденія и должны были дѣлаться уличными бродягами. Нѣчто подобное ожидало, вѣроятно, и мальчика, надъ которымъ сжалился графъ Мендоца, встрѣтившись съ нимъ черезъ нѣсколько дней послѣ смерти своего сына. Встрѣча произошла въ какомъ-то закоулкѣ, гдѣ бѣдный больной мальчикъ лежалъ совершенно безпомощный. Изъ разспросовъ графъ узналъ, что мальчика зовутъ Тебальдо и что ему около 12-ти лѣтъ. Графа поразило, что мальчикъ былъ однихъ лѣтъ съ его умершимъ сыномъ; его охватило чувство глубокаго состраданія къ изнеможенному, несчастному оборвышу. Онъ приказалъ одному изъ слугъ немедленно дать ему поѣсть и помѣстить его въ своемъ дворцѣ. Здѣсь Тебальдо приняла подъ свое покровительство добрая графиня, такъ что найденышъ вскорѣ поправился. Такъ какъ онъ оказался очень способнымъ, довольно развитымъ и не по лѣтамъ знающимъ мальчикомъ, то въ скоромъ времени завоевалъ полнѣйшія симпатіи графа и графини и сдѣлался другомъ Корнеліи, вмѣстѣ съ нею играя и учась. Корнелія называла его Родриго и привязывалась къ нему съ каждымъ днемъ все сильнѣе, особенно благодаря ихъ общей страсти къ музыкѣ.
Познанія мальчика въ этомъ искусствѣ были до сихъ поръ очень ограничены: онъ былъ знакомъ только съ національными, меланхоличными пѣснями, которыя ему доводилось слышать на улицахъ Неаполя; только всего разъ ему случилось присутствовать въ церкви на большомъ духовномъ концертѣ, который былъ недоступенъ для его пониманія и только оглушилъ. Графиня Мендоца отлично играла на лютнѣ и къ тому же пѣла очень мягкимъ мелодичнымъ голосомъ. Сначала она сама занималась съ дочкой музыкой, а впослѣдствіи времени Корнелію, дѣлавшуюся уже цвѣтущей дѣвушкой, начали обучать.превосходные учителя.