Въ то время церковная музыка нѣкоторыми послѣдователями Палестрины была возведена на высокую степень совершенства. Слава великаго маэстро затмѣвала всѣхъ новыхъ компонистовъ, пока ученикъ послѣднихъ лѣтъ его жизни, Грегоріо Аллегри, братъ Антоніо Аллегри, который подъ именемъ Корреджіо стяжалъ себѣ славу безсмертнаго живописца, идя по стопамъ Палестрины, не привелъ въ восторгъ современниковъ. Этотъ Грегоріо Аллегри былъ сначала пѣвчимъ въ папской капеллѣ въ Римѣ, а потомъ обратилъ на себя вниманіе знатоковъ искусства своими духовными композиціями.
Въ одинъ прекрасный вечеръ, вскорѣ послѣ Пасхи, одинъ изъ родственниковъ графини Мендоца возвратился въ Неаполь изъ Рима, гдѣ онъ прожилъ вмѣстѣ съ тысячами другихъ иностранцевъ всю страстную недѣлю, дабы видѣть всѣ великолѣпныя торжества этого времени. Въ тѣсномъ семейномъ кругу онъ разсказывалъ о всемъ видѣнномъ и слышанномъ и особенно остановился въ своемъ разсказѣ на исполненіи "Miserere" {Псаломъ 50-й: "Помилуй мя, Боже!"} Аллегри въ Сикстинской капеллѣ. Около 4-хъ часовъ дня, такъ разсказывалъ онъ, мы пришли въ капеллу и сѣли противъ картины страшнаго суда Микель-Анджело, озаренной лучами заходящаго солнца, въ напряженномъ ожиданіи знаменитаго пѣнія папскаго хора. Мѣста, назначенныя для дамъ, постепенно наполнились одѣтыми въ черное Женскими фигурами. Затѣмъ пришли кардиналы въ фіолетовыхъ облаченіяхъ съ огромными шлейфами; ихъ пажамъ стоило большого труда развернуть эти сложенныя въ трубку шлейфы. Кресла постепенно наполнялись тѣми и другими важными духовными особами. Тихо теплились безчисленныя зажженныя свѣчи, и вотъ водворилась торжественная тишина въ ожиданіи прибытія папы. Послѣ того какъ папа былъ внесенъ на позолоченномъ креслѣ и помѣстился на возвышеніи предъ алтаремъ, былъ сдѣланъ знакъ начинать богослуженіе. Сначала пропѣли нѣсколько псалмовъ, а затѣмъ началось пѣніе пророчествъ. Въ нѣкоторыхъ голосахъ звучала такая трогательная, неподдѣльная скорбь о смерти божественнаго Сына, что, казалось, каменное сердце должно смягчиться отъ тоски и сокрушенія. Послѣ каждаго спѣтаго пророчества тушилась свѣча, такъ что, наконецъ, осталась горящей только одна -- передъ образомъ скорбящей Мадонны. Когда же запѣли "Miserere",-- потухла и послѣдняя свѣча, и вся капелла утонула въ сумеркахъ. Только фигуры кардиналовъ и прелатовъ въ бѣлыхъ облаченіяхъ, неподвижныя словно статуи, смутно бѣлѣли во мракѣ; замолкали всѣ чувства и душа погружалась въ море звуковъ. Въ это мгновеніе выдѣлился хоръ невидимыхъ голосовъ, мощно и проникновенно пропѣвшій: "Боже, помилуй насъ грѣшныхъ!" -- и сердца слушателей были восхищены и растроганы вдохновеннымъ созданіемъ Аллегри. Одинъ изъ глубочайшихъ знатоковъ музыки въ порывѣ увлеченія высказалъ, что для спасенія души въ предсмертный часъ желалъ бы только внимать этимъ небеснымъ звукомъ и вознестись душой вмѣстѣ съ ними къ престолу Всевышняго. Но вотъ, наконецъ, стихли эти чудные звуки, такъ повѣствовалъ неаполитанскій дворянинъ, и мы двинулись между рядами папской гвардіи черезъ блестящій залы папскаго дворца, спустились по королевской лѣстницѣ, освѣщенной факелами, и чрезъ безконечную коллонаду направились въ церковь св. Петра.
Воодушивившійся разказчикъ, казалось, не могъ утомиться повѣствовать о своихъ волшебныхъ впечатлѣніяхъ и послѣ этого завязался о значеніи музыкальнаго искусства длинный разговоръ, который оба молодые люди слушали съ величайшимъ вниманіемъ. Въ фамиліи Кортези издавна было сильное влеченіе къ музыкѣ. Испанцы, владычествовавшіе въ то время и въ Нидерландахъ, оказывали благодѣтельное вліяніе на развитіе сѣвернаго и южнаго искусства. Еще во времена Фердинанда Аррагонскаго знаменитый Орландо-ди-Лассо с.ъ большимъ успѣхомъ занимался своимъ искусствомъ; проживъ здѣсь два года, онъ отправился въ Римъ и получилъ мѣсто капельмейстера въ папской латеранской капеллѣ. Орландо не былъ итальянцемъ, онъ родился во Франціи и раньше назывался Роландомъ Латтре; но когда его отецъ былъ обвиненъ въ поддѣлкѣ монетъ и приговоренъ къ обычному въ то время штрафу чести, обязывавшему осужденнаго трижды явиться въ верховный судъ съ цѣпью фальшивыхъ монетъ на шеѣ, онъ измѣнилъ свое прежнее имя, покинулъ отечество и прибылъ въ Италію. Сдѣлавшись уже папскимъ капельмейстеромъ, онъ узналъ, что отецъ его умеръ и что его при смерти больная мать желаетъ видѣть его въ послѣдній разъ передъ кончиной. Онъ поспѣшилъ на родину, но нашелъ мать уже мертвой. Когда онъ въ Италіи достигъ высшаго совершенства въ своемъ искусствѣ, то вскорѣ слава его распространилась по всей Европѣ, и онъ получилъ приглашенія отправиться въ Англію и Францію. Отвергнувъ эти приглашенія, онъ однако отправился къ герцогу Баварскому въ Мюнхенъ, гдѣ слава его возросла до того, что обошла весь цивилизованный міръ. Король французскій, германскій императоръ Максимиліанъ и папа осыпали его знаками отличія и безчисленныя творенія Орландо Лассо считались шедеврами искусства.
Между тѣмъ народилась новая школа, основателемъ который былъ Палестрина; эта школа произвела революцію въ музыкальныхъ воззрѣніяхъ. Изъ учениковъ Палестрины общее вниманіе обратилъ на себя только Аллегри, который заставилъ говорить о своемъ е Miserere ". съ восторгомъ всѣхъ любителей серьезной музыки. Въ Римѣ музыка находила сильное покровительство при папскомъ дворѣ и всѣ лучшія музыкальныя произведенія исполнялись въ торжественныхъ случаяхъ. Въ Неаполѣ, наоборотъ, былъ центръ развитія міровой музыки. Благодатное небо этой прелестной страны и щедрые дары природы сдѣлали жизнь ясной, веселой, блестящей и беззаботной, создавъ такимъ образомъ благопріятныя обстоятельства для развитія возвышеннаго музыкальнаго настроенія. Вся тамошняя жизнь была окружена поэтической атмосферой, и отсюда объясняется возникновеніе именно здѣсь всемірной пѣсни -- веселаго мадригала. Мадригалъ былъ пѣсней, положенной на нѣсколько голосовъ, которая исполнялась не только самостоятельно, но при драматическихъ, особенно же праздничныхъ представленіяхъ и въ маскарадахъ.
Изъ Флоренціи уже давно распространился при посредствѣ Виченцо Галилеи, отца знаменитаго астронома, новый родъ музыкальнаго искусства, именно простая одноголосная пѣсня. Такимъ образомъ, простая народная пѣсня получила художественную обработку, и во всей Италіи началось музыкальное творчество: одноголосныя, многоголосныя, и хоровыя пѣсни перестали быть достояніемъ исключительно церковнымъ, сдѣлавшись доступнымъ и всему міру, и каждой отдѣльной семьѣ.
Музыкальное семейство графа Мендоца очень обрадовалось, узнавъ, что юный найденышъ, называвшій себя Тебальдо, очень любитъ музыку и одаренъ музыкальными способностями. Эта радость еще болѣе увеличилась, когда черезъ нѣсколько лѣтъ его голосъ развился и у него обнаружился необыкновенно-красивый, гибкій и сильный органъ. А такъ какъ Тебальдо учился и принималъ участіе въ музыкальныхъ упражненіяхъ Корнеліи, то голосъ его все увеличивался и увеличивался. Сверхъ того, талантъ доставилъ ему и нѣкоторыя общественныя выгоды. Въ замкѣ князя Джезуальдо ди-Веноза, который съ юныхъ лѣтъ любилъ до безумія музыку, существовала академія для молодыхъ музыкальныхъ художниковъ; очень понятно, что Тебальдо сдѣлался въ ней не только однимъ изъ самыхъ любимыхъ учениковъ, но и могъ войти въ интимныя сношенія съ герцогомъ и его семьей. Здѣсь сказалось воочію, что истинная любовь къ искусству разрушаетъ всякія сословныя перегородки и соединяетъ людей на равной ногѣ въ томъ идеальномъ царствѣ, гдѣ рѣшающій голосъ принадлежитъ большому таланту передъ меньшимъ.
Между Корнеліей и Тебальдо мало-по-малу развивались братскія, задушевныя отношенія. По естественной природѣ вещей чувство молодого человѣка съ теченіемъ времени могло принять иной характеръ, но онъ уже давно замѣтилъ, что Корнелія неравнодушна къ своему двоюродному брату, и поэтому-то онъ сохранилъ къ разцвѣтавшей дѣвушкѣ только рыцарское чувство уваженія. Въ то же время въ дѣвушкѣ заговорило сословное чувство превосходства, такъ что Тебальдо съ горечью убѣдился въ существованіи непреодолимыхъ преградъ между нимъ и ею. Кромѣ того, графъ Мендоца не упускалъ ни одного случая, не обижая Тебальдо, напоминать ему, однако, что его дочь Корнелія принадлежитъ къ знатному, испанскому дому и можетъ разсчитывать только на равный бракъ, между тѣмъ какъ вся его будущность зависитъ отъ его таланта и работы надъ нимъ, при чемъ графъ будетъ по мѣрѣ силъ помогать молодому музыканту. Со смерти матери Корнеліи Тебальдо еще болѣе вошелъ въ роль безкорыстнаго товарища, пріемнаго брата, онъ сдѣлался какъ бы ея пажомъ; этимъ объясняются тѣ негодующіе взоры, которыми онъ обмѣнивался съ Сальваторомъ Розой, когда послѣдній, казалось, хотѣлъ пронзить своимъ взглядомъ юную дѣвушку.
До сихъ поръ Людовико относился къ Тебальдо съ дружеской благосклонностью, какъ это дѣлали всѣ члены семейства, видя, что графъ и графиня считаютъ его своимъ пріемнымъ сыномъ и что самъ онъ держится въ должныхъ границахъ. Но за послѣднее время юный дворянинъ старался сойтись съ своимъ соотечественникомъ на особенно дружеской ногѣ, дабы такимъ образомъ найти достаточное оправданіе своимъ частымъ посѣщеніемъ дворца. Тебальдо былъ на столько уменъ, чтобы все это понять, но, не имѣя на Корнелію никакихъ корыстныхъ видовъ, онъ довѣрчиво по? шелъ на встрѣчу сближенію съ Людовико. Послѣдній былъ не только статенъ и красивъ, но и уменъ, образованъ, искушенъ въ рыцарской галантности обращенія. Знакомство съ нимъ могло оказать только благотворное вліяніе на талантливаго пріемыша, который ловилъ всякій случай усовершенствоваться въ той или другой отрасли знанія. Такимъ образомъ, каждый изъ нихъ преслѣдовалъ свои особенныя цѣли: Людовико сдѣлалъ видъ, что онъ ходитъ въ испанскій домъ ради сближенія съ юнымъ неаполитанцемъ, а Тебальдо искалъ случая усвоить манеры свѣтскаго человѣка.
Очень естественно, что въ разговорѣ молодые люди разсуждали о современномъ положеніи Неаполя, стараясь, между прочимъ, объяснить тѣ несогласія, которыя отражались на каждомъ неаполитанцѣ. Тебальдо былъ преисполненъ чувствами глубокаго уваженія и благодарности къ своему пріемному отцу-благодѣтелю, графу Мендоца; Людовико также отдавалъ ему справедливость, признавая въ немъ человѣка съ характеромъ и многосторонними интересами. Такимъ же образомъ въ разговорѣ они критиковали князя Веноза и многихъ знатныхъ испанцевъ, занимавшихъ въ Неаполѣ важные посты, и находили въ нихъ несомнѣнныя достоинства; тѣмъ не менѣе въ глазахъ Людовико вся система управленія была плачевна, даже просто возмутительна, если принять во вниманіе, что самыя видныя и доходныя мѣста въ странѣ отдавались чужеземцамъ и что правительство пальцемъ не шевелило для повышенія общаго благосостоянія.
Иногда Людовико и Тебальдо дѣлали вдвоемъ прогулки верхомъ по окрестностямъ, и здѣсь-то имъ, конечно, удавалось вдоволь наговориться объ излюбленномъ предметѣ.