Въ продолженіе этой глубоко патетической сцены Беллярминъ нетерпѣливо стоялъ съ судьями у входа въ застѣнокъ. Желая скорѣе покончить дѣло, онъ выступилъ впередъ съ словами:
-- Пора поторопиться и приступить къ пыткѣ. Ведите арестанта въ застѣнокъ.
Двое судей приблизились къ Галилею, старавшемуся освободиться отъ объятій Цециліи. Всѣ рыдали, глядя на несчастную дѣвушку; наконецъ Галилею удалось передать ее полумертвую, безъ чувствъ на руки матери Бернардо.
Въ то время; какъ Елена и Вивіани были заняты съ Цециліей, а Галилея увели въ застѣнокъ, папа Урбанъ грозно обратился къ Беллярмину съ словами:
-- Развѣ я приказывалъ убивать моего племянника? Я требую объясненія, какъ это могло случиться.
-- Онъ сопротивлялся аресту, и такъ какъ я приказалъ дежурному офицеру не особенно церемониться съ нимъ, то по его собственной винѣ пришлось прибѣгнуть къ крайнимъ мѣрамъ,-- отвѣчалъ кардиналъ.
Потрясенный до глубины души всѣмъ происшедшимъ, Урбанъ воскликнулъ:
-- О какое это черное, позорное дѣло! Горе мнѣ, горе моему сану, принуждающему меня преслѣдовать все близкое и дорогое для моего сердца!
Въ этомъ сердечномъ порывѣ Беллярминъ увидѣлъ только непостоянство слабохарактернаго Барберини; хитрому іезуиту показалось, что наступилъ удобный моментъ по старому повліять на папу. Поэтому онъ съ укоризной замѣтилъ:
-- Намѣстнику св. Петра, главѣ христіанскаго міра, не подобаетъ унывать въ подобныя минуты.