Тонъ, которымъ были произнесены эти слова, не оставлялъ никакого сомнѣнія, что дѣло принимало серьезный оборотъ. Мысль, что онъ самъ попался въ разставленную западню, такъ сильно подѣйствовала на Беллярмина, что онъ остолбенѣлъ и былъ совершенно уничтоженъ.
Въ это мгновеніе изъ застѣнка вышелъ главный инквизиціонный судья и съ видомъ величайшаго возбужденія объявилъ, что Галилей согласился подписать отреченіе. Истощенный невыразимыми душевными муками, перенесенными еще раньше, Галилей сдѣлался нерѣшительнымъ при видѣ мрачной комнаты съ ужасными орудіями пытки; и когда ему захотѣли объяснить съ ужасающими подробностями дѣйствіе пытки, онъ совершенно палъ духомъ и не могъ болѣе противорѣчить. Разбитый въ своихъ лучшихъ надеждахъ, онъ объявилъ, что готовъ подписать отреченіе.
Лишь только судья сообщилъ такое извѣстіе, какъ въ дверяхъ застѣнка показался обвиняемый, поддерживаемый двумя другими инквизиторами. Казалось, что Галилей въ короткое время еще болѣе постарѣлъ: онъ шелъ нетвердой походкой, въ чертахъ его лица было болѣзненное изнеможеніе, его глаза потухли. Очевидно, въ это мгновеніе Галилей былъ въ состояніи почти невмѣняемости. Онъ позволилъ подвести себя къ столу, на которомъ лежалъ документъ его отреченія, и, не смотря на окружающихъ, взялъ перо и подписалъ подъ отреченіемъ свое имя.
Глубокій вздохъ облегчилъ грудь Беллярмина и онъ бросилъ побѣдительный взглядъ на Урбана, который, въ свою очередь, былъ очень доволенъ такой развязкой.
Галилей продолжалъ пристально смотрѣть на свою подпись, пока главный инквизиторъ не взялъ документа, для того чтобы показать его папѣ, а затѣмъ и Беллярмину.
Въ то время какъ все это происходило, осужденный успѣлъ нѣсколько пріободриться и, казалось, что къ нему постепенно начинаетъ возвращаться сознаніе. Онъ выпрямился и спокойно посмотрѣлъ сначала на Урбана, а потомъ на Беллярмина. Здѣсь взоръ его упалъ на группу, образовавшуюся вокругъ Цециліи. Онъ увидѣлъ печальную мать Бернардо, склонившуюся надъ лежавшей безъ чувствъ дѣвушкой. Цецилія казалась умирающей, и ужасная мысль объ ея смерти оледенила Галилея. Онъ подошелъ къ своей дочери, схватилъ ея руку и коснулся ея лба. Вдругъ имъ овладѣло чувство несказаннаго негодованія за все, совершенное надъ нимъ. Съ искаженнымъ отъ злобы лицомъ онъ гнѣвно посмотрѣлъ на Урбана и Беллярмина и, собравшись съ духомъ, тономъ глубочайшаго убѣжденія проговорилъ:
-- А все-таки она вертится!
