-- Вы не знаете, какъ жестоко терзаютъ ваши слова мое сердце. Вы околдовали мою душу, она только и живетъ вами, но могу ли я, смѣю ли я надѣяться, что вы полюбите врага Вашего отца,-- полюбите человѣка, который клялся быть врагомъ испанцевъ, жизнь котораго погибла, если онъ когда-либо измѣнитъ этой присягѣ.
Корнелія въ ужасѣ отскочила. Смертная блѣдность разливалась по ея лицу, когда она говорила:
-- Значитъ и вы принадлежите къ тому ужасному союзу, о которомъ я впервые узнала, когда мой двоюродный братъ Людовикъ палъ жертвой его? О, если это правда, то поспѣшите уйти, чтобы васъ не накрыли здѣсь и не умертвили при выходѣ изъ нашего дома. Съ содраганіемъ вспоминаю я тотъ ужасный вечеръ, когда долженъ былъ умереть мой двоюродный братъ, бывшій все время въ нашемъ обществѣ. Идите, идите и забудьте меня, ибо если вы поклялись ненавидѣть всѣхъ испанцевъ, то вѣдь и мой отецъ между тѣми, которыхъ ваша ненависть преслѣдуетъ до гроба. Въ такомъ случаѣ, конечно, между нами не можетъ быть ничего общаго, и самое лучшее, если мы никогда не увидимся.
Сальваторъ хотѣлъ уже удалиться изъ залы, какъ вдругъ ему пришла въ голову одна мысль и онъ опять обратился къ Корнеліи, бывшей въ полуобморокѣ:
-- Вы сказали мнѣ тогда въ лѣсу, что молодой человѣкъ, котораго вы называли Тебальдо, ни вашъ женихъ, ни вашъ братъ. Вѣдь и онъ не былъ испанецъ и все-таки вашъ отецъ пріютилъ его въ своемъ домѣ?
-- Да, это правда,-- отвѣтила Корнелія,-- не мы ненавидимъ жителей Неаполя, а они ненавидятъ и гнушаются нами! Мы никогда не знали хорошенько изъ какой фамиліи Тебальдо, и такъ какъ онъ зналъ только свое имя, то всѣ поиски остались тщетны. Вы принимаете такое живое участіе въ безъ вѣсти пропавшемъ, что я должна заключить о вашемъ близкомъ знакомствѣ съ нимъ,-- сказала она, испытующе посмотрѣвъ на него. Этотъ новый оборотъ разговора былъ достаточно важенъ, для того чтобы заинтересовать Корнелію, но Сальваторъ положительно не зналъ, что отвѣтить: его съ головой захлестнулъ такой потокъ ощущеній, что онъ не находилъ словъ. Поэтому онъ быстро удалился, оставивъ Корнелію въ крайнемъ замѣшательствѣ. Кровь бросилась ему въ голову и къ сердцу; ни въ какихъ другихъ свидѣтельствахъ не было надобности, что Тебальдо, котораго графъ Мендоца взялъ съ улицы, вырвавъ изъ нищеты не только для того, чтобы спасти его отъ голодной смерти, но изъ участливаго человѣколюбія дать хорошее воспитаніе,-- былъ его родной братъ, котораго онъ напрасно вездѣ разъискивалъ и который теперь по его собственной винѣ, можетъ быть, долженъ умереть мучительной смертью. Какой закрутилъ его вихрь хитро-сплетенныхъ обстоятельствъ! Онъ ненавидѣлъ притѣснителей своего отечества и поступилъ членомъ въ лигу, которая его обязывала каждаго испанца считать своимъ личнымъ смертельнымъ врагомъ, и вдругъ онъ не только полюбилъ пламенной страстью дочь одного изъ главныхъ представителей этой ненавистной націи, но, кромѣ того, онъ долженъ былъ признавать въ графѣ спасителя и благодѣтеля своего собственнаго брата, котораго аристократическое семейство вырвало изъ когтей нищеты и котораго онъ самъ изъ любви къ испанкѣ, по невѣдѣнію, бросилъ на произволъ судьбы. Сальваторъ не рѣшался и подумать о несчастномъ Тебальдо. Удивительно ли что голова живописца горѣла какъ въ огнѣ и онъ долгое время опасался какъ бы не сойти съ ума.
Вскорѣ Сальваторъ твердо рѣшилъ не оставаться больше въ Неаполѣ хотя его талантъ пріобрѣлъ здѣсь извѣстность и при посредствѣ графа Мендоца ему, можетъ быть, открывалась блестящая будущность. Эти соображенія, однако, не могли его остановить, ибо здѣсь повсюду его преслѣдовалъ грозный призракъ, и единственное спасеніе Сальваторъ усматривалъ въ возможно быстромъ отъѣздѣ. Только мысль покинуть какъ можно скорѣй Неаполь -- ободряла его и спасала отъ погибели.
Немногіе дни, которые онъ долженъ былъ провести въ заботахъ о своей матери, были для неаполитанцевъ шумными праздничными днями, и Сальватору очень хотѣлось въ этой шумной безконечной суетѣ, сопровождавшей праздникъ,-- отвлечься отъ своихъ гнетущихъ мыслей.
Кромѣ главнаго покровителя Неаполя, святаго Яннуарія, мощи котораго почитались народомъ за величайшую святыню, была еще совершенно особенно почитаема Мадонна, хотя преимущественно какъ покровительница кармелитскаго ордена, владѣвшаго въ Неаполѣ и его окрестностяхъ обширными и многочисленными имѣніями. Большая базарная площадь, или Mercato, центръ народной жизни, съ одной стороны была ограничена церковью Мадонны del Carmine; эту церковь и находившуюся въ ней Мадонну народъ привыкъ особенно почитать; въ этой части города жили рыбаки и торговцы. День Мадонны del Carmine для простого класса былъ величайшимъ праздникомъ; на базарной площади устраивались народныя увеселенія, пережившія уже цѣлые вѣка, въ память изгнанія сарацинъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ честь побѣды христіанъ надъ турками.
Въ подобные праздничные дни хотя усиливалась стража, но солдатамъ строго было приказано не вмѣшиваться въ толпы.