— Из-за тебя, байбак, пришлось ночь провести чорт знает где, — сказал сердито Никодим.
— Пушта ругашься, тапирь пойдем моя юрта бесбармак ашать. Латна?
Никодим посмотрел на Сергея.
— Некогда. Надо скота еще голов двести купить, — ответил тот. — Ярмарка на исходе.
— Вот смешной-та. — Бекмурза дружески похлопал по плечу молодого Фирсова. — Тапирь ты мой тамыр — друк. Твоя тоже знаком, — повернулся он к Никодиму. — Тапирь скажи: «Бекмурза, надо двести голов» — Бекмурза даст. «Триста» — дает. «Надо тыщща» — тыщща дает. Шибко хороший знаком. Все даем, деньги мало-мало ждем.
Сергей с Никодимом переглянулись и направились к стоянке Яманбаева.
Бекмурза приехал на ярмарку не один. С ним были жены: старая, желтая, точно лимон, Зайнагарат и красавица Райса. Вокруг белой кошемной юрты хозяина, которая стояла на пригорке недалеко от реки, полукругом были расположены жилища его людей — сакманщиков и чабанов. Жили они в маленьких юртах по нескольку человек в каждой. От постоянного дыма слезились глаза, болезни изнуряли тело. Бекмурза своих батраков не баловал.
Входя в юрту, он что-то сказал сидевшей у огня Зайнагарат, и та вмиг исчезла. Сергей с любопытством рассматривал жилье своего нового друга. Возле стен горкой стояли окованные жестью сундуки, поверх которых были сложены ковры и пуховые подушки. Бекмурза хлопнул в ладоши.
Вошла закутанная в белый платок Райса и, украдкой взглянув на гостей, поставила турсук[6] с кумысом перед хозяином.
— Большой калым платил, — показывая рукой на молодую жену, заговорил Бекмурза. — Пятьдесят баран, десять конь, три кобыл, коров-та забыл, шибко большой калым давал.