-- Обоим, -- сказал лорд Эльтертон и так нежно заглянул ей в глаза, что старый герцог, стоявший поблизости, решил, что пора положить конец этим нежностям.
-- Зара, я хочу показать вам портрет предков Тристрама с материнской стороны, -- сказал он, подойдя к ним, и, галантно предложив ей руку, увел ее с собой.
-- Да, -- продолжал он, когда они отошли, -- нравы меняются! Теперь уже совсем не то, что было во времена моей молодости. Послушайте, Тристрам, -- подозвал он своего племянника, который стоял с леди Анингфорд, -- пойдемте-ка с нами и помогите мне показать вашей жене ваших предков. Да, так вот я говорил, что нравы очень переменились с тех пор, как я привез сюда после свадебного путешествия свою дорогую супругу. В те времена я снял бы голову с каждого, кто осмелился бы взглянуть на нее! Вы же проводите время с этой пустой вертушкой Лаурой, а Артур Эльтертон ухаживает за вашей женой! Недурно, право! -- и он укоризненно рассмеялся.
Тристрам саркастически улыбнулся и ответил:
-- У вас старомодные взгляды, дядя. Впрочем, может быть, тетя Кориланда не походила на современных жен...
Зара молчала, но взгляд черной пантеры, погаснувший было в последние дни, вдруг снова вспыхнул в ее глазах.
-- О, никогда не следует обвинять женщин, -- сказал герцог. -- Если они таковы, каковы есть, то в этом виноваты мужчины. Что касается меня, то я очень заботился о том, чтобы моя герцогиня любила меня. Да, знаете, смешно сказать! Я, по крайней мере, целый год ревновал ее даже к ее горничной.
И Тристрам подумал, что он пошел еще дальше, так как ревновал Зару к воздуху, которым она дышала.
Зара же продолжала молчать, и герцог понял, что между супругами есть какая-то очень серьезная рознь и что его вмешательство не поможет. Поэтому он обратил внимание Зары на портреты и переменил разговор; а Тристрам в первый же удобный момент отошел от них, вернувшись к леди Анингфорд, сидевшей у камина.
Лаура Хайфорд, оставшаяся с лордом Эльтертоном в конце длинной картинной галереи, почувствовала необходимость как-то отвести душу. Она не могла не говорить о том, что заполняло все ее мысли. Она уже поняла, что сделала непоправимую ошибку и не знала, как ее исправить, поэтому испытывала непреодолимую потребность говорить с кем-нибудь об этом.