Измученная всеми переживаниями дня, Зара обратилась к Тристраму с вопросом, не покажется ли странным, если она, ссылаясь на усталость, ляжет в постель и не выйдет к обеду? На что Тристрам кратко ответил:
-- Поскольку комедия окончена, вы можете поступать, как вам угодно.
И Зара, печально опустив голову, побрела в свою комнату. Увиделись они с Тристрамом только на другое утро, когда нужно было ехать в город. Про себя Тристрам назвал этот отъезд началом конца.
Поехали они в город поездом, а не в автомобиле, как обычно, и должны были быть на Парк-лейн около пяти часов. Не получив ответа на свою телеграмму, Зара решила, что Мимо, вероятно, нет дома и, следовательно, ничего особенного не случилось, если только его не вызвали в Борнмаут. Это последнее предположение так мучило Зару, что когда они приехали в Лондон, она, не находя себе места от мучительного неведения, решила сама отправиться на Невильскую улицу и узнать, в чем дело. Но надо было придумать, как это сделать.
Френсис Маркрут, поджидавший их в своем кабинете, встретил их так радостно, что уйти сейчас же было неудобно, а потом Заре пришлось разливать чай.
Перемена, происшедшая в Маркруте, поразила обоих супругов. Он заметно помолодел и проявлял совершенно необычную для него кротость и доброту.
Тристрам вспомнил, как он сам, идя перед свадьбой на вокзал встречать Зару, дал нищему полсоверена, потому что ему хотелось, чтобы все вокруг него были счастливы. Недаром говорят, что счастье и вино открывают сердца мужчин. Обсуждать теперь с Маркрутом собственные горести казалось Тристраму неудобным, и он решил не омрачать его счастья, по крайней мере, до конца обеда в Гластонборн-Хаусе.
Наконец Заре удалось уйти из кабинета. Она тотчас же прошла в переднюю и тихонько выскользнула из выходной двери. Была только половина седьмого, а обед в Гластонборн-Хаусе назначен на восемь часов. Таким образом, в ее распоряжении было полтора часа.
Выйдя на улицу, она вскочила в первый попавшийся таксомотор и, боясь даже оглянуться назад, чтобы не увидеть, что ее бегство открыто, помчалась на Невильскую улицу. Подъехав к дому, она выскочила из автомобиля и с силой дернула ручку звонка. Все та же неопрятная маленькая служанка открыла ей дверь и сказав, что господина нет дома, предложила войти и подождать; по ее словам, господин должен скоро вернуться, так как он вышел только для того, чтобы отправить телеграмму; Зара вошла и стала подыматься по лестнице. Кому Мимо посылал телеграмму? Может быть, ей? Да, конечно, ей. Кому же еще Мимо может посылать телеграмму?
В комнате было холодно; огонь в камине погас, и единственным источником света была свеча, которую маленькая служанка зажгла и поставила на стол. После роскоши и величия покоев, из которых явилась Зара, комната Мимо поразила ее своим убожеством. Бедный Мимо! Для него непременно надо будет что-нибудь сделать. Комната по-прежнему была безукоризненно опрятна. С мольберта из сияющей золоченой рамы на нее смотрел "Апаш", дожидаясь, когда она возьмет его с собой, а на другом мольберте стоял "Лондонский туман", который значительно подвинулся вперед. Видимо, Мимо работал до самого последнего момента, потому что краски на палитре были еще совсем свежи, и это обстоятельство указывало на то, что его что-то заставило поспешно выйти. Но что? Что случилось? Вдруг он получил какие-нибудь тревожные вести? И жуткое чувство закралось в сердце Зары.