Отсюда освѣщается и то психологически-сложное отношеніе Гаршина къ стихіи безумія, которая порою захлестывала его, въ которой онъ захлестывался въ тревогѣ и трепетѣ взываній... и, наконецъ, потонулъ...
Какъ то, когда Гаршинъ совсѣмъ сталъ оправляться послѣ кризиса, пережитаго имъ весной 1880 г., въ деревнѣ своего дяди, Акимова, произошла такая сцена.
"Въ одинъ весенній день 1882 года, -- разсказываетъ самъ В. С. Акимовъ, -- мы пріѣхали въ Николаевъ по дѣламъ. Послѣ пятичасовой бѣготни по городу, я нашелъ Всеволода уже собравшимся въ обратный путь и очень сконфуженнымъ. Онъ разсказалъ мнѣ, что, за полчаса предъ тѣмъ, онъ тутъ же въ ресторанѣ пилъ кофе и усѣлся напротивъ стеклянной двери, за которой, въ швейцарской, висѣло его пальто, и прежде чѣмъ онъ выпилъ свой кофе, пальто было украдено у него подъ носомъ. Успокоивъ его и посмѣявшись надъ его разсѣянностью, я хотѣлъ выйти, чтобы распорядиться о лошадяхъ, какъ вдругъ онъ бросился бо мнѣ на шею и со слезами говорилъ: "дядя, дядя, я чувствую, что все это прошло; никакихъ проклятыхъ вопросовъ нѣтъ, и вся моя горькая и несчастная жизнь съ реальнаго училища гдѣ то потонула". То была кульминаціонная точка. Увы! скоро послѣ этого порыва, наполнявшаго мою душу гордой радостью, я началъ замѣчать, что съ каждой почтой, приносившей Всеволоду множество объемистыхъ писемъ, онъ сталъ грустить, задумываться и заговаривать со мной о томъ, что онъ совершенно здоровъ и что невозможно далѣе продолжать dolce far niente" {"Красный цвѣтокъ", стр. 16.}.
Въ этомъ странно-утѣшающемся плачѣ Гаршина слышится не одна только радость выздоровленія, -- "никакихъ проклятыхъ вопросовъ нѣтъ", -- но и какая то горечь потонувшей прежней жизни, какая то смутная тревога за исчезнувшую боль, за то, что прошло, быть можетъ, за тайную надежду "въ минуты отчаянія найти правду, къ которой онъ стремился, что было силъ"... Тутъ радость облегченія, но и боязнь этого облегченія -- выздоровленія, тоска по боли черезъ радость успокоенія... Странно, но въ равнинѣ жизни, въ уравновѣшенной нормальности для Гаршина не было прочнаго мѣста, что онъ и самъ смутно чувствовалъ. Возможность безбольнаго существованія, здоровой, увѣренной, планомѣрной работы -- для него потеряна безвозвратно, просто, совсѣмъ просто вернуться къ жизни -- онъ уже не можетъ, -- и въ этомъ его трагизмъ. Ужасъ приступовъ безумія, пароксизмъ "проклятыхъ вопросовъ" проходитъ, -- казалось бы тутъ то и исцѣленіе, но на мѣсто ничего не наступаетъ, совсѣмъ пустота, какая то странная, мертвая зыбь вмѣсто бѣшеной качки, и это невыносимо для Гаршина. Въ этой особенности его душевнаго сложенія было что-то страшное, роковое... Какъ ни странно подумать, а думается, что Ефимовка дяди Акимова играла въ судьбѣ Гаршина роль, подобную той, которую въ знаменательномъ разсказѣ Чехова "Черный монахъ" играетъ добродушный Песоцкій и его Таня въ судьбѣ Коврина. Но только съ Гаршинымъ дѣло не было доведено до конца... Я не то, конечно, хочу сказать, что Гаршина не слѣдовало лечить, это было-бы грубое, внѣшнее пониманіе. Но страшно и значительно то, что его нельзя было вылечить, боль его была больше и глубже его болѣзни. Естественная стихія Гаршина -- стихія трагизма, но онъ трепещетъ ея, потому что она есть въ то же время стихія безумія, стихія отчаянія и гибели его, но онъ смутно чувствуетъ, съ ужасомъ чувствуетъ, что и внѣ этой трагической стихіи ему не жить. Онъ предугадывалъ въ иныя минуты -- неотвратимость своей гибели, и здѣсь, быть можетъ, самая мучительная страница его біографіи. Какъ герой той сказки Таволгина, разработкой которой H. K. Михайловскій задумывалъ увлечь Гаршина, Гаршинъ могъ пѣть по настоящему, пробыть въ упоеніи экстаза, тоже, м. б., только три раза. Три раза старикъ въ своемъ пророчествѣ далъ герою силу пѣть во весь голосъ души своей, на третьемъ -- смерть. Что-то такое подстерегало и Гаршина въ его судьбѣ. Скажемъ -- война, весна 1880 года и смерть, или другія точки, вообще ихъ немного, но въ нихъ вся душа загорается всего силою боли своей, въ нихъ немногихъ истощенная, она замираетъ на послѣднемъ усилія. Все это собрано въ одну точку напряженія всѣхъ силъ души, взывающей къ правдѣ, въ "Красномъ цвѣткѣ", въ попыткахъ къ чудотворному разрѣшенію трагизма зла -- однимъ вдохновеніемъ героическаго взмаха души, въ устремленіяхъ къ мгновенно-огненному, молніеносному озаренію проблемы теодицеи.
"Помню, -- разсказываетъ Фаусекъ въ своихъ воспоминаніяхъ, -- какъ однажды онъ прочиталъ мнѣ наизусть -- наизусть онъ зналъ множество стиховъ -- любимое свое Лермонтовское стихотвореніе: "Не смѣйся надъ моей пророческой тоской, я зналъ, ударъ судьбы меня не обойдетъ"... Онъ стоялъ передо мной, неподвижно вперивъ въ меня взглядѣ, и въ его печальныхъ, серьезныхъ глзахъ, въ его глухомъ, взволнованномъ голосѣ было столько тоски, столько глубокаго убѣжденія, столько увѣренности въ пророческой правдѣ тѣхъ словъ, которыя онъ произносилъ. "Но я безъ страха жду довременный конецъ, -- давно пора мнѣ міръ увидѣть новый" -- читалъ онъ, и я слышалъ въ этихъ словахъ и въ его тонѣ выраженіе его задушевной мысли, безнадежной, тяжелой увѣренности въ своей гибели". {"Памяти Гаршина", 85--80 стр.}
Душевная драма Гаршина въ томъ, что ему съ его трагическимъ вымоганіемъ правды, какъ чуда изъ отчаян ія, -- не за что зацѣпиться, нечѣмъ дышать въ жизни длящейся, текущей, онъ не въ исторіи, а надъ исторіей, въ немъ крикъ отчаявшейся боли за личность, но нѣтъ мѣста культурѣ, Богъ -- но нѣтъ міра. Онъ весь -- въ страданіи, въ мучительствѣ, въ подвигѣ, жизнь Гаршина -- крестъ, Голгофа, жизнь непереходящая, вѣчная, жизнь въ смерти, -- въ спасеніи или гибели, но не въ жизни преходящей, въ немъ -- мигъ и вѣчность, но нѣтъ времени. Гаршинъ весь въ томъ, что "времени больше не будетъ", не должно, не можетъ быть. Тутъ трагизмъ правды личности заостренной до самой острой точки, до отверженія міра, до отшельничества. Смыслъ праведности и смыслъ исторіи, личности и жизни встрѣчается здѣсь въ болящей коллизіи страшныхъ сѣченій и отрицаній. Вся эта боль собирается въ одну сверлящую точку его совѣсти.
Въ психологіи совѣсти есть два полюса на одномъ мгновенно -- горящее, животворящее, на другомъ длящееся -- косное, мертвое, убивающее -- "соляной столпъ", святое и грѣшное, пламя и пепелъ, подлинная религіозность и тупое моральничанье, бездна свѣта и плоскость смерти. Несомнѣнно, что совѣсть въ заостреніяхъ своихъ, живыхъ въ вѣчности, останавливаетъ жизнь во времени, культуру, отворачивается отъ нея, подымаетъ бунтъ, но есть въ ней своя собственная культура, такъ сильно и своеобразно взлелѣянная русской исторіей и русской литературой.
Эта культура живой горящей совѣсти -- зіяющая рана, жажда мгновенныхъ озареній, мига всеразрѣшенія, всеоправданія, всеспасенія, на меньшемъ онъ не успокоится. Эта особенная, своя собственная культура подвижничества, мученичества, жертвы; не опростительства, но истинно религіозная культура жгуче-страстнаго ожиданія языковъ сходящихъ съ неба, религіознаго огня пожирающаго всю неправду жизни въ правдѣ Божіей, все сжигающая въ боли совѣсти.
И вотъ реальность жизни Гаршина и его творчества въ такомъ пониманіи вдругъ озаряется мистическимъ свѣтомъ, взыванія и вопрошанія его переходятъ изъ посюсторонняго въ потустороннее. Гаршинъ освѣщается религіознымъ заревомъ христіанскихъ настроеній, и отсюда понимается, какъ религіозный типъ. Пусть даже его христіанство -- только тѣнь христіанства, но живая тѣнь омертвѣвшаго въ офиціальномъ исповѣданіи историческаго христіанства. Пусть христіанство Гаршина -- христіанство безъ Христа, крестъ безъ Христа, -- хотя прямого, окончательнаго отвѣта въ этомъ смыслѣ не можетъ дать его біографія. Вѣра скорѣе всего въ немъ жила, онъ молился, но это не было выявлено въ развившемся религіозномъ сознаніи, и, быть можетъ, не было приведено, по крайней мѣрѣ въ сознательную, видимую князь съ его интеллигентскими переживаніями. Умирая, онъ прошепталъ блѣдными губами: "Слава Богу", "и, придерживая здоровой больную руку, осѣнилъ свою наболѣвшую грудь широкимъ знаменіемъ креста".
Въ образѣ В. М. Гаршина, какъ онъ рисуется намъ, явственно чувствуется скрытое христіанское воспитаніе. Религіозный нервъ аскетизма обнажается въ его болѣніяхъ и порываніяхъ. Чѣмъ онъ не подвижникъ, не мученикъ, не угодникъ Божій! То, что въ немъ жило жизнью подлинной, пламенно-горящей, свѣтящейся, то только холоднымъ пепломъ лежитъ на монашескомъ покровѣ христіанской современности. Но корень одинъ, что тутъ остыло захолодѣло, осорилось, но какъ свѣча чистаго воска горѣло въ душѣ Гаршина. И въ личности, жизни и творчествѣ Гаршина слишкомъ явственно сѣмена христіанской культуры, глубоко заложенныя въ глубинахъ русской исторіи, проростаютъ на такой почвѣ, гдѣ ихъ присутствіе меньше всего ожидали.