Страстно-жгучій, мучительно томящій зовъ къ всеразрѣшающей, всеспасающей правдѣ не замолкалъ въ душѣ Гаршина и тогда, когда съ острыхъ отвѣсовъ безумія, страшно высящихся надъ бездной гибели, онъ спускался въ ровныя долины нормальности. Въ порывахъ безумія, въ болѣзненныхъ стремленіяхъ его съ страшной силой и мучительной заостренностью выливалось то, что жило въ его душѣ всегда, и всегда томило и мучило. Вулканическія изверженія выбрасываютъ клубы раскаленной лавы на поверхность, но въ глубинѣ темнаго кратера спокойно потухшаго вулкана уже всегда таится, какъ вѣчная угроза, этотъ страшный огнь попаляющій. Характерно, что самая выразительная художественная вещь Гаршина, боль его болей, знаменитый "Красный цвѣтокъ", написанъ въ годъ счастливой женитьбы В. М -- ча, въ минуты душевнаго затишья. И здѣсь, черезъ фантастическій замыселъ разсказа пробивается самая реальная правда личности и жизни Гаршида... "Разсказъ, -- говоритъ В. М. въ одномъ изъ писемъ о задуманномъ имъ "Красномъ цвѣткѣ" -- относится ко временамъ моего сидѣнья на Сабуровой дачѣ: выходитъ нѣчто фантастическое, хотя, на самомъ-то дѣл ѣ, строго реальное". {"Памяти Гаршина" 46 стр.} "Все содержаніе "Краснаго цвѣтка", -- говоритъ Фаусекъ, -- кромѣ конца, конечно, -- носитъ въ высокой степени автоб і ографическій характеръ и есть художественная исповѣдь самого Всеволода Михайловича" {Тамъ-же, стр. 95.}.

"Красный цвѣтокъ" -- это центральная точка боли души Гаршина, символъ его живого стремленія "въ минуту отчаянія найти правду", символъ его нетерпѣливо-взывающаго, судорожнаго исканія всеупоенной правды, правды всеразрѣшающей, всеуспокаивающей, всеспасающей. Здѣсь стремленіе въ послѣднемъ героическомъ напряженіи изболѣвшаго сознанія разомъ постигнуть и преодолѣть всю глубь трагизма жизни, весь ужасъ мірового зла, "что прежде достигалось, -- говоритъ герой "Краснаго цвѣтка" -- длиннымъ путемъ умозаключеній и догадокъ, теперь я познаю интуитивно" {Соб. соч., II кн., 79 стр.} "...Онъ видѣлъ себя въ какомъ-то волшебномъ, заколдованномъ кругу, собравшемъ въ себя всю силу земли, и въ горделивомъ изступлен і и считалъ себя за центръ этого круга. Всѣ они, его товарищи по больницѣ, собрались сюда затѣмъ, чтобы исполнить дѣло, смутно представлявшееся ему гигантскимъ предпріятіемъ, направленнымъ къ уничтоженію зла на землѣ. Онъ не зналъ, въ чемъ оно будетъ состоять, но чувствовалъ въ себѣ достаточно силъ для его исполненія. Онъ могъ читать мысли другихъ людей; видѣлъ въ вещахъ всю ихъ исторію; большіе вязы въ больничномъ саду разсказывали ему цѣлыя легенды изъ пережитаго" {Собр. соч., 81 стр., 2 кн.}.

"Онъ сорвалъ цвѣтокъ этотъ, потому что видѣлъ въ такомъ поступкѣ подвигъ, который онъ былъ обязанъ сдѣлать. При первомъ взглядѣ сквозь стеклянную дверь, алые лепестки привлекли его вниманіе, и ему показалось, что онъ съ этой минуты вполнѣ постигъ, что именно долженъ совершить на землѣ. Въ этотъ яркій красный цвѣтокъ скрылось все зло міра. Онъ зналъ, что изъ мака дѣлается опіумъ; можетъ быть, эта мысль, разрастаясь и принимая чудовищные размѣры, заставила его создать страшный фантастическій призракъ. Цвѣтокъ въ его глазахъ осуществлялъ собою все зло; онъ впиталъ въ себя всю невиннопролитую кровь (оттого онъ и былъ такъ красенъ), всѣ слезы, всю желчь человѣчества. Это было таинственное, страшное существо, противоположность Богу, Ариманъ, принявшій скромный и невинный видъ. Нужно било сорвать его и убить. Но этого мало -- нужно было не дать ему при издыханія излить все свое зло въ міръ. Потому-то онъ и спряталъ его у себя на груди. Онъ надѣялся, что къ утру цвѣтокъ потеряетъ всю свою силу. Его зло перейдетъ въ его грудь, его душу, и тамъ будетъ побѣждено или побѣдитъ -- тогда самъ онъ погибнетъ, умретъ, но умретъ, какъ честный боецъ и какъ первый боецъ человѣчества, потому что до сихъ поръ никто не осмѣливался бороться разомъ со всѣмъ зломъ міра". {Тамъ же, 86--87 стр.}

Впервые воспріявъ въ свою чуткую душу ужасъ войны, Гаршинъ провалился въ самую глубь трагизма. Война и то, что Гаршинъ ощутилъ въ ней и около нея, все разростаясь и разростаясь, ушло, въ концѣ концовъ, гораздо дальше и глубже того, чѣмъ поражаетъ болѣе внѣшній, картиночный ужасъ художественнаго таланта Верещагина, которымъ восхищался Всеволодъ Михайловичъ. Для Гаршина война не одинъ только ужасъ пролитія крови, взятый грубо эмпирически, за нимъ открывалось что-то неизмѣримо болѣе глубокое, большое, не имѣющее точнаго очертанія, прямого названія. Подъ этимъ страшно шевелился невыразимый ужасъ хаоса, какой-то мучительно-спутанный, невыявленный, неназываемый клубокъ всевозможныхъ болящихъ развѣтвленій, какая-то бездна зла, узелъ узловъ трагизма -- давящая мертвая петля ужаса жизни. "Война", "печальное положеніе нашего солдата", "злоупотребленія, царящія въ арміи", и все такое, что, по мнѣнію г. Скабичевскаго и другихъ біографовъ, возмущало Гаршина, -- это только эмпирическіе, грубо раціоналистическіе значки надъ чѣмъ-то необъятно-большимъ, бездонно-глубокимъ и невыразимо-мучительнымъ, невыразимо-страшнымъ, совсѣмъ ирраціональнымъ и мистическомъ въ сути своей. Въ остротѣ и напряженности впечатляемости всей этой невыразимой, но до ужаса ощутимой боли жизни -- сила Гаршинской правды, его "краснаго цвѣтка". Гл. Ив. Успенскій въ своей замѣткѣ "Смерть Гаршина" очень тонко схватываетъ эту внѣконкретность выраженія Гаршина, какъ свидѣтельство особенной художественной чуткости. "Въ его маленькихъ разсказахъ и сказкахъ, -- говоритъ Гл. Успенскій, -- иногда въ нѣсколько страничекъ, положительно исчерпано все содержаніе нашей жизни, въ условіяхъ которой пришлось жить и Гаршину, и всѣмъ его читателямъ. Говоря -- "все содержаніе жизни нашей", я не употребляю здѣсь какой-нибудь пышной и необдуманной фразы, -- нѣтъ, именно все, что давала наиболѣе важнаго его уму и сердцу (наша -- не значитъ только русская, -- а жизнь людей нашего времени вообще), все до послѣдней черты пережито, перечувствовано имъ самимъ жгучимъ чувствомъ и именно потому-то и могло быть высказано только въ двухъ, да еще такихъ маленькихъ книжкахъ. Пристрастіе къ изложенію своихъ мыслей въ сказочной формѣ есть прямой признакъ необыкновенной чувствительности къ жизненнымъ впечатлѣніямъ. Написать о какомъ-либо явленіи жизни обстоятельно, подробно и много, -- было не по нервамъ Гаршина: ему нужно было какъ можно скорѣе освобождать себя отъ угнетающаго впечатлѣнія переживаемыхъ фактовъ; они ясны ему до поразительности, и вотъ на помощь ему пришла сказка и аллегорія, "расписывать" которыя подробно не позволяетъ чрезмѣрная чуткость нервовъ. Облегченіе же себя отъ жгучести ощущаемыхъ жизненныхъ фактовъ было необходимо Гаршину еще и потому, что единичный жизненный фактъ, поразившій его, никогда не могъ быть выдѣленъ его сознаніемъ изъ общаго строя жизни, ибо именно только такіе факты жизни, которые только связаны съ ея общимъ строемъ, и потрясали его нервы и завладѣвали всей его духовной дѣятельностью" {"Памяти Гаршина", 156--157 стр.}. Чѣмъ дальше, чѣмъ больше растравлялась его рана, воспаленіе души росло и росло, развѣтвляясь, утончаясь, углубляясь и мучая, мучая.

"Жизнь не только не сулила, -- писалъ Успенскій о Гаршинѣ, -- хотя бы малѣйшаго движенія отъ глубоко-сознаннаго зла къ чему-нибудь... да, хоть къ чему-нибудь лучшему, но, напротивъ, какъ бы окаменѣла въ неподвижности, ожесточилась на малѣйшія попытки не только хорошо думать, но и хорошо дѣлать. Изо дня въ день, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изъ года въ годъ и цѣлые годы, и цѣлые десятки лѣтъ, каждое мгновеніе, остановившаяся въ своемъ теченіи жизнь била по тѣмъ же самымъ ранамъ и язвамъ, какія давно уже наложила та же жизнь на мысль и сердце. Одинъ и тотъ же ежедневный "слухъ" -- и всегда мрачный и тревожный; одинъ и тотъ же ударъ по одному и тому же больному мѣсту, которому надобно "зажить", поправиться, отдохнуть отъ страданія; ударъ по сердцу, которое проситъ добраго ощущенія, ударъ по мысли, жаждущей права жить, ударъ по совѣсти, которая хочетъ ощущать себя. Десятками лѣтъ идетъ какое то безпрерывное, непрестанное, неумолимо-настойчивое отталкиваніе человѣка отъ малѣйшей попытки "поступить" -- вотъ что дала Гаршину жизнь послѣ того, какъ онъ уже жгуче перестрадалъ ея горе. Немудрено послѣ этого понять, что загипнотизированный окаменѣвшей на десятки лѣтъ дѣйствительностью, подавленный неподвижностью грозныхъ вопросовъ жизни, онъ могъ, при обиліи мыслей о своихъ, къ этой дѣйствительности, обязанностяхъ, потерять даже тѣнь хотѣнія жить во имя желательнаго, и пришелъ къ возможности, думая объ одномъ, дѣлать совершенно ему противоположное" {"Памяти Гаршина", стр. 159--160.}.

Израненная душа Гаршина судорожно бьется въ сложной паутинѣ безчисленныхъ противорѣчій жизни, отравляющихъ ее своимъ ядовитымъ жаломъ. Его мучаетъ величайшій трагизмъ личности, на которую жизнь наваливается тяжелой глыбой, давитъ, комкаетъ. "Огромному, невѣдомому тебѣ организму, котораго ты составляешь ничтожную часть, захотѣлось отрѣзать тебя и бросить. И что можешь сдѣлать противъ такого желанія ты?

"Ты, палецъ -- отъ ноги?.." {Соб. соч., I кн., 133 стр.}

Всѣ скорбныя, томящія впечатлѣнія жизни вплетаются имъ въ этотъ основной узелъ боли. Разлагающая сила анализа вскрываетъ предъ нимъ дымящуюся бездну живого зла, зло клубится вокругъ его сердца и мучитъ, терзаетъ душу. Борьба начиналась снова и снова, Гаршинъ въ отчаяніи съ тайной послѣдней надеждой стискиваетъ спрятанный на своей груди "Красный цвѣтокъ" зла, и чувствуетъ, "что изъ цвѣтка длинными, похожими на змѣй, ползучими потоками извивается зло; они опутывали его, сжимали и сдавливали члены и пропитывали все тѣло своимъ ужаснымъ содержаніемъ. Онъ плакалъ и молился Богу, въ промежутки между проклятіями, обращенными къ своему врагу" {Соч. II кн., 87--88 стр.}. Горящая мощь порыва просыпалась въ немъ, временами переходя въ безуміе, хотѣлось сразу сгорѣть въ огнѣ послѣдняго всеисцѣляющаго озаренія, онъ пытается разорвать гордіевъ узелъ послѣднимъ напряженіемъ, мигомъ радости черезъ отчаянный скачекъ въ бездну. Это жаръ религіознаго возбужденія, жгуче-страстнаго, свято-безумнаго хмеля отчаянія, душа мучительно напрягается въ величайшемъ усиліи и ищетъ выхода въ чемъ то экстатическомъ, въ вымогательствѣ чуда.

Въ "Надеждѣ Николаевнѣ" жалость къ натурщицѣ, боль обиды за нее переходитъ въ любовь, и любовь эта жаждетъ чудеснаго исцѣленія, полнаго преображенія дѣйствительности; и въ огнѣ этого вымученнаго ожиданія, въ этой жаждѣ спасенія горитъ герой повѣсти. "И вотъ пришло это странное и несчастное созданіе (Надежда Николаевна), съ разбитой жизнью и страданьемъ въ глазахъ; жалость сперва овладѣла мною; негодованіе противъ человѣка, выражавшаго къ ней презрѣніе, сильнѣе заставило меня взять ея сторону, а потомъ... Потомъ я не знаю, какъ это случилось... Но Соня была права: я любилъ ее мучительною и страстною первою любовью человѣка, до двадцати пяти лѣтъ не знавшаго любви. Я хотѣлъ бы вырвать ее изъ ужаса, въ которомъ она терзалась, унести на своихъ рукахъ куда нибудь далеко, убаюкатъ ее на своей груди, чтобы она могла забыться, оживить это убитое лицо улыбкой счастья" {Соч., II кн., 169--170 стр.}. "Что то налетѣло на нее, закружило ее, сбило съ ногъ и повалило въ грязь, а я подниму ее изъ этой грязи, прижму къ груди и успокою около нея эту изстрадавшуюся жизнь" {Тамъ же, 170 стр.}. Вся боль собирается въ одну точку и исцѣленіе-спасеніе вымогается, какъ чудо, къ нему взываетъ отчаявшаяся душа, какъ единственному избавленію отъ зла, вида котораго нельзя дальше выносить... Въ повѣсти "Художники", гдѣ даны два типа художника, одинъ, Дѣдовъ, весь въ жизни, въ свѣтѣ непосредственнаго обаянія золотого луча солнца, имъ, этимъ лучомъ самосвѣтящагося искусства, онъ можетъ жить, какъ правдой. Гаршинъ не столько отрицаетъ его другимъ типомъ, сколько безсиленъ передъ его психологіей, не можетъ вмѣстить. Это, Дѣдовское начало, пожалуй и живетъ въ Гаршинѣ, какъ личности, но живетъ внѣшне, какъ чужое ему, его сути. Онъ не можетъ овладѣть этимъ живущимъ въ немъ, собственнымъ-же началомъ непосредственной прелести жизни и творчества. Гаршина отрываетъ отсюда другое начало его индивидуальнаго "я", скорбно-болящее, недоумѣнное. Это Рябининъ, -- неменьшій художникъ, но онъ весь въ неразрѣшимой боли, его вырываетъ изъ жизни, изъ длящагося процесса культурнаго созиданія -- необъятность вопрошаній... Взывая о личности, о гибели ея подъ колесомъ культуры, Рябининъ не можетъ найти примиренія, онъ бунтуетъ -- и исходъ для него только въ подвигѣ спасающаго чуда... или, быть можетъ, такой-же гибели. Онъ нарисовалъ своего мучительно-страшнаго "Глухаря", "въ измученныхъ глазахъ, страдальчески-смотрящихъ съ полотна, вопль, вложенный художникомъ въ него". Рябининъ не можетъ отойти, оторваться отъ взывающей боли своего созданія, она останавливаетъ потокъ жизни, -- эта картина, и вся глубина смысла ея, въ концѣ концовъ, въ томъ чтобы остановить жизнь... до мгновенно-чудеснаго разрѣшенія ея трагизма. Весьма характерно для Гаршина, что это послѣдняя картина его трагическаго творца -- Рябинина. "Я доволенъ ею, -- говоритъ онъ, -- ничто мнѣ такъ не удавалось, какъ эта прекрасная вещь. Бѣда только въ томъ, что это довольство не ласкаетъ меня, а мучаеть. Это не написанная картина, это -- созрѣвшая бол ѣ знь. Чѣмъ она разрѣшится я не знаю, но чувствую, что послѣ этой картины мн 123; нечего уже будетъ писать {Соч., 1 кн., 169 стр.}.

И Гаршину послѣ "Краснаго цвѣтка", въ сущности, нечего было писать, не въ условно-литературномъ смыслѣ, а въ высшемъ смыслѣ. Такую пѣсню дано было пѣть только мгновенье и съ смертью мгновенія -- онъ умираетъ. "Смотришь, и не можешь оторваться, чувствуешь за эту измученную фигуру. Иногда мнѣ даже слышны удары молота... Я отъ него сойду съ ума. Нужно его завѣсить"... {Соч., 1 кн., 169 стр.}. Но чѣмъ и какъ завѣсить? Въ этомъ трагизмъ Гаршина, и его Рябинина, какъ личности. "Кто позвалъ тебя? Я, я самъ тебя создалъ. Я вызвалъ тебя, только не изъ какой-нибудь "сферы", а изъ душнаго, темнаго котла, чтобы ты ужаснулъ своимъ видомъ эту чистую, прилизанную, ненавистную толпу. Прійди, силою моей власти прикованный къ полотну, смотри на него, на эти фраки и трэны, крикни имъ: "Я -- язва растущая!" Ударь ихъ въ сердце, лиши ихъ сна, стань передъ ихъ глазами призракомъ! Убей ихъ спокойствіе, какъ ты убилъ мое... {Тамъ же, 170 стр.} Убито спокойствіе, убита и жизнь, внѣ трагизма подвига, сжигающаго душу жаждой всеспасающей правды. Рябининъ не можетъ допустить, не хочетъ позволить, чтобы отъ "Глухаря" его, отъ этого ужаса жертвы приносимой міру культуры, можно было имѣть силу оторваться, смѣть оторваться. Нельзя невозможно, -- стыдно, да и безнадежно отрываться. Тоже и вх зовѣ "Краснаго цвѣтка". Здѣсь затянувшая въ свою власть душу Гаршина, больно сверлящая его сердце черная точка спасенія... или гибели, отверстіе въ бездну послѣдняго свѣта или послѣдней тьмы конца...