Объ этихъ-же мукахъ отъ страха передъ болѣзнью разсказываетъ другой знакомый Гаршина, А. Васильевъ. "Онъ говорилъ, что не спитъ по цѣлымъ суткамъ; что во время этой безсонницы его преслѣдуетъ мысль о самоубійствѣ, и что онъ по нѣскольку разъ въ ночь подходитъ къ стоящему въ квартирѣ -- гдѣ онъ жилъ временно -- шкафу съ оружіемъ, намѣреваясь оттуда достать или кинжалъ или револьверъ, и если не воспользовался ими, то лишь потому только, что не въ силахъ былъ взломать запертый шкафъ". {"Красный цвѣтокъ", 27 стр.}

Но рядомъ съ этимъ страхомъ за болѣзнь свою, трепетомъ предъ ея повтореніемъ было у Гаршина и другое отношеніе къ ней. Несомнѣнно то, что единство индивидуальнаго сознанія не разрывалось у него между переживаніями въ безумьи болѣзни и въ равнинѣ здоровья. Двойственность сознанія во время болѣзни у него была, но все, на что подымалась, что обнимала, что искала его страждущая душа въ припадкахъ болѣзненнаго напряженія, переходило съ нимъ въ его сознаніе и по пробужденіи. Онъ помнилъ и могъ разсказывать пережитое и содѣянное въ самый острый періодъ болѣзни. Характерно, о чемъ много біографическихъ свидѣтельствъ, что Гаршинъ съ его неугомонною совѣстью считалъ себя отвѣтственнымъ за то, что дѣлалъ въ припадкахъ болѣзни, искренно и живо чувствовалъ вину и не успокаивался никакими соображеніями, не принималъ авторитета психіатрической точки зрѣнія. "Болѣе всего угнетаютъ меня безобразныя, мучительныя воспоминанія послѣднихъ двухъ лѣтъ. Господи, какъ извращаетъ человѣка болѣзнь! Чего я только ни надѣлалъ въ своемъ безумствѣ. Хотя и существуетъ мнѣніе, что человѣкъ съ больнымъ мозгомъ не отвѣтствененъ за свои проступки, но я по себѣ вижу, что оно не такъ. По крайней мѣрѣ то, что называется совѣстью, мучитъ меня ничуть не менѣе за сдѣланное во время изступленія, какъ если бы его и вовсе не было". {"Памяти Гаршина", 94 стр.}

Его повѣсть "Надежда Николаевна", въ которой рисуется сложная драма трехъ существъ. Въ финалѣ совершается убійство за убійство въ угарѣ почти безумія, повѣсть кончается такъ: "...Для человѣческой совѣсти нѣтъ писанныхъ законовъ, нѣтъ ученія о невмѣняемости, и я несу за свое преступленіе казнь. Мнѣ недолго уже нести ее. Скоро Господь проститъ меня, и мы встрѣтимся всѣ трое тамъ, гдѣ наши страсти и страданія покажутся намъ ничтожными и потонутъ въ свѣтѣ вѣчной любви". {Соч. Гарш. 2 кн., 194 стр.} И было что-то въ переживаніяхъ Гаршина, что открывалось ему именно черезъ боль и муки, въ страстно-воспаленныхъ порывахъ его безумія были не только ужасъ и испугъ, но и какой-то восторгъ, какая-то свѣтящая радость боли. Она, эта радость, высвѣчиваетъ изъ-за страшной темы его изнурительныхъ, болящихъ переживаній. Въ сборникѣ "Памяти Гаршина", нѣкто Л. М., давшій характеристику В. М. въ художественномъ очеркѣ "Писатель", говоритъ: "Какъ фениксъ изъ пепла, такъ его сильная и богатая натура возрождалась отъ безумія въ жизни. Словно все мрачное и горькое выгорѣло въ его душѣ, словно этими минутами существованія въ мірѣ безъ времени и пространства онъ освободился отъ своей скорби и возвратился въ обыденную жизнь, сохраняя въ душѣ частичку той радости, которая составляла основной характеръ его безум ія". {"Памяти Гаршина", 136 стр.} Что эту частичку радости сохраняла душа Гаршина, послѣ того какъ проносился ураганъ безумія, что она входила въ самый составъ "безумія", -- это подтверждаетъ приведенный выше разсказъ Фаусека о радостной тревогѣ настроеній въ самый разгаръ его болѣзни, когда онъ, послѣ посѣщенія гр. Лорисъ-Меликова и угарныхъ блужданій по разнымъ мѣстамъ, очутился въ Харьковѣ передъ помѣщеніемъ въ Сабурову дачу. А. И. Эртель въ своей рѣчи "О Всеволодѣ Гаршинѣ", читанной въ "О-въ любителей русск. словесности", тоже бросаетъ свѣтъ на эту сверкающую радость безумія въ Гаршинѣ, на свѣтъ, свѣтящій во тьмѣ его сумасшествія. Разсказъ какъ разъ относится ко времени тѣхъ-же, вышеописанныхъ блужданій Всеволода Михайловича.

"Всеволодъ Михайловичъ, разсказывая мнѣ долго спустя о томъ состояніи, которое предшествовало его болѣзни, о тѣхъ ощущеніяхъ и мысляхъ, съ которыми онъ уѣзжалъ изъ Петербурга, о тѣхъ перемѣнахъ мрака и свѣта, которыми волновалась его измученная и обезпокоенная душа, -- съ чувствомъ живѣйшаго умиленія вспоминалъ о томъ, какъ съ дороги изъ Тулы пошелъ онъ пѣшкомъ въ Ясную Поляну къ незнакомому ему въ то время графу Л. Н. Толстому, о разговорѣ съ нимъ, длившемся всю ночь, и о томъ, что считаетъ эту ночь "лучшей и счастливѣйшей" въ своей жизни. Это, я думаю, поясняетъ нѣкоторую черточку въ характерѣ и настроеніи покойнаго писателя". {"Красный цвѣтокъ", стр. 49.}

О томъ, что въ отчаяніи своихъ безумственныхъ порывовъ Гарщинъ искалъ упоенія правды, всерѣшающеій всей правды, жгучая жажда которой и ввергала его въ трепетъ, переходящій въ безуміе, -- свидѣтельствуетъ также письмо его изъ Тулы, весной 1880 году, въ пору все тѣхъ-же блужданій, А. Я. Герду.

"Тула. 1880. Сегодня пріѣхалъ въ Тулу послѣ двухнедѣльнаго житья въ Москвѣ и поѣздки въ Рыбинскъ (мнѣ нужно было быть въ полку за полученіемъ моего офицерскаго "содержанія", которое "вышло", какъ говорятъ солдаты, только два мѣсяца назадъ). Я послалъ вамъ изъ Москвы только одно письмо, да и то о постороннемъ дѣлѣ, такъ какъ дѣлъ всевозможныхъ было по горло. Нужно было разругаться съ "Русскими Вѣдомостями" (?), съ "Русскимъ Курьеромъ" (газета, имѣющая будущность, какъ мнѣ кажется, хорошую), найти кучу знакомыхъ и пр., и пр. и писать вамъ и именно вамъ -- просто нужно, это потребность. Вамъ, а не Володѣ (В. М. Латкину), не Надѣ (H. М. Золотилова, впослѣдствіи супруга В. М.) я пишу именно потому, что вы уже пережили, и можетъ быть не разъ, страшный кризисъ, который я испытывалъ въ эту зиму. Не знаю, вамъ, можетъ бытъ, не приходилось въ минуту отчаянія найти правду, къ которой я стремился, что было силъ, всегда какъ только началъ сознавать и понимать; вамъ, можетъ быть, не приходилось надѣвать себѣ петлю на шею и потомъ, -- что всего страшнѣе, -- снимать ее. Я не знаю, доходили-ли вы въ острые періоды развитія до такихъ минутъ, но я вѣрю, да пожалуй даже чувствую, пожалуй и знаю, что не легко далось вамъ то сравнительное, душевное спокойствіе, какимъ вы обладали всегда, когда я зналъ васъ. Володя старше меня на полгода, но жизнь его текла все-таки ровнѣе, чѣмъ моя. Она не давала ему medicamenta heroica, какъ мнѣ. Этимъ и только этимъ я объясняю то обстоятельство, что даже Володя, который понимаетъ меня съ полуслова, почти ничего не понялъ изъ моего поведенія 15-25 февраля. Онъ думалъ даже, что я схожу съ ума... Господи! да поймуть ли наконецъ меня люди, что всѣ болѣзни происходятъ отъ одной и той-же причины, которая будетъ существовать всегда, пока существуетъ невѣжество! Потребность умственной работы, потребность чувства, физической любви, потребность претерпѣть, потребность спать, пить, ѣсть и такъ далѣе. Всѣ болѣзни, А. Я., рѣшительно всѣ, и "соціализмъ" въ томъ числѣ, и гнетъ въ томъ числѣ, и кровавый бунтъ вродѣ пугачевщины въ томъ числѣ.

"Такъ и было со мною.

"Я все отклоняюсь въ сторону. Я хотѣлъ писать вамъ о себѣ, о своемъ (хотѣлъ написать "внутреннемъ", но тутъ это слово не идетъ: вмѣсто него нужно было поставить "всякомъ") состояніи. Я никогда за 20 лѣтъ не чувствовалъ себя такъ хорошо, какъ теперь!" {"Памяти Гаршина", стр. 34--35.}.

Письмо это въ разбродѣ словъ, чувствъ и мыслей кричитъ въ подчеркнутыхъ мѣстахъ о той-же радости, озаряющей Гаршина въ крайнемъ напряженіи его болѣзненно-смутныхъ порывовъ, -- "за 20 лѣтъ не чувствовалъ себя такъ хорошо, какъ теперь". Говоритъ оно и о томъ, изъ глуби всей натуры Гаршина рождающемся, стремленіи "въ минуту отчаянія найти правду".

IV.