"Въ его сердцѣ лежалъ тяжелый, холодный камень, давившій это бѣдное сердце и заставлявшій его стонать отъ боли. Камень давилъ его сердце и онъ хотѣлъ умереть" {Памяти Гаршина, 131 стр., отрывокъ изъ напечатаннаго произведенія Гаршина.}... "Онъ думалъ о вѣчномъ страданіи, вѣчномъ рабствѣ, вѣчной тьмѣ... И это былъ его камень. Камень давилъ его сердце и сердце не выдержало, и онъ умеръ" {Тамъ же, стр. 143, -- тоже.}...
И вотъ 19-го марта 1888 года онъ бросился въ пролетъ лѣстницы. "Онъ не убился до смерти; его подняли разбитаго, съ переломленной ногой и перенесли въ квартиру. Тѣ нѣсколько часовъ, которые онъ еще пробылъ въ сознаніи, онъ глубоко страдалъ нравственно, онъ не переставалъ упрекать себя за свой поступокъ; въ близости конца онъ, кажется, былъ вполнѣ увѣренъ. "Неужели? неужели?" сказалъ онъ, глядя на свои изувѣченныя ноги; была ли это радость, что прекратятся его страданія, или ужасъ при мысли, что для него все кончено?-- Это осталось непонятнымъ. Доктору, который успокаивалъ его, что черезъ мѣсяцъ онъ встанетъ, онъ отвѣтилъ усмѣшкой. Когда А. Я. Гердъ пріѣхалъ къ нему, онъ засталъ В. М. лежащимъ на кровати и цѣлующимъ руки жены. На вопросъ, больно ли ему, страдаетъ ли онъ -- онъ отвѣтилъ А. Я. Герду: "что значитъ эта боль въ сравненіи съ тѣмъ, что здѣсь!" -- и указалъ на сердце. Когда физическое страданіе усиливалось В. М. говорилъ: "такъ мнѣ и нужно, такъ мнѣ и нужно".
"Я увидѣлъ его уже въ больницъ, разсказываетъ Фаусекъ, въ безсознательномъ состояніи. Около него сидѣли жена его и В. М. Латкинъ. Онъ казался спящимъ, крѣпкимъ и спокойнымъ сномъ здороваго, но очень утомленнаго человѣка. Дыханіе его было сильное и громкое. Онъ не шевелилъ ни рукой, ни ногой, и жена его отъ времени до времени перемѣняла положеніе его головы и тѣла, чтобы не отекали члены. Къ головѣ его прикладывали ледъ. Красивый, южный типъ его смуглаго лица, его густые, черные волосы какъ то особенно рѣзко выдѣлялись на бѣлой подушкѣ, бѣломъ одѣялѣ и бѣломъ платкѣ, прикрывавшемъ голову. Выраженіе лица было спокойно и не обнаруживало страданія.
"Тонкій отпечатокъ чего то одухотвореннаго, изящнаго и нѣжно-жалобнаго оставило страданіе на его лицѣ" {"Изъ воспоминаній рядового Иванова". Соч. книжка вторая, стр. 63.}, невольно вспомнились эти строки разсказовъ Гаршина.
Онъ не выходилъ изъ этого состоянія глубокаго сна до самой смерти {"Памяти Гаршина", 112 стр.}.
Г. М. Л. въ своемъ очеркѣ "Писатель" даетъ еще такой варіантъ: "Его перенесли и положили въ чистую комнату. Больной обвелъ ее усталымъ взглядомъ. Онъ зналъ, что недолго останется въ ней, онъ зналъ, что это послѣдняя станція на трудномъ, тернистомъ пути, за которой слѣдуетъ вѣчный покой и ничѣмъ ненарушимый отдыхъ... Его грудь поднялась радостнымъ успокоительнымъ вздохомъ. "Слава Богу!" -- прошептали блѣдныя губы и, придерживая здоровой больную руку, онъ осѣнилъ свою наболѣвшую грудь широкимъ знаменіемъ креста. Потомъ усталая голова опустилась на подушки и темныя, скорбныя очи закрылись {Тамъ же, 145 стр.}....
III.
Гаршину не свойственна была равнина душевнаго существованія, онъ томился на ней, какъ рыба, выброшенная на сухой берегъ. Глубочайшими корнями страдающей души своей онъ принадлежалъ самой глуби трагической стихіи, тончайшими нервами живой боли онъ былъ связанъ съ таинственными нѣдрами той бездны страданія, ближайшее пріобщеніе къ которой уже безнаказанно не обходится и выливается съ своей эмпирической стороны въ психическихъ заболѣваніяхъ.
Много занимались болѣзнью Гаршина, его самого и сочиненія его проводили сквозь призму психіатріи, и это, конечно, законно. Напр., г. Сикорскій первый разсмотрѣлъ съ клинической точки зрѣнія его "Красный цвѣтокъ", г. Баженовъ поставилъ діагнозъ надъ болѣзнью самого автора "Краснаго цвѣтка" въ своихъ "Литературно-психіатрическихъ этюдахъ", дѣлались и еще опыты въ этомъ направленіи. Это проливаетъ свой, спеціальный свѣтъ на предметъ, но освѣщеніе это условное, чего ни въ коемъ случаѣ не слѣдуетъ забывать. Приложеніе психіатріи къ художественному творчеству возможно и нужно, но оно всегда условно, и ни въ коемъ случаѣ не можетъ переходить своихъ границъ, которыя опредѣляются самими познавательно-философскими предпосылками психіатріи, какъ науки. Она не должна обманываться абсолютной значительностью своихъ показаній, какъ это замѣчается въ нѣкоторыхъ литературно-психіатрическихъ этюдахъ, она не имѣетъ права претендовать на высшій судъ. Болѣзнь у Гаршина несомнѣнна, какъ и эпилепсія у Достоевскаго и многихъ другихъ, но это только одно изъ данныхъ психологіи творчества, которымъ никогда нельзя объяснить его прямой смыслъ, какъ исканія правды въ художественныхъ образахъ. И никакая клиническая точка зрѣнія не должна посягать здѣсь на ограниченія условій, при которыхъ правда можетъ открыться, не должна поглощать прямого смысла исканій больной души. Для отвода этихъ посягательствъ и этого поглощенія достаточно уже того голаго положенія, что въ искусствѣ, какъ вообще въ жизни, ищется правда, а не здоровье. Здоровье не можетъ быть критеріемъ правды, и болѣзнь, психическая болѣзнь часто является той средой, черезъ которую раскрываются искомыя высшія цѣнности. И клиника непризвана къ суду надъ этимъ вѣчно-цѣннымъ, ея ярлычекъ-діагнозъ остается снаружи того, изъ чего, какъ изъ яйца, вылупляется истина... Высшій судъ принадлежитъ здѣсь во всякомъ случаѣ не психіатріи.
Болѣзнь Гаршина играла роль въ его жизни, она была той канвой, на которой развернулась страшно-прекраснымъ, краснымъ цвѣткомъ его душевная драма. Болѣзнь мучила Гаршина; переживъ ея острые кризисы нѣсколько разъ, онъ всегда страшно боялся ея приближенія. Абрамову Гаршинъ говорилъ: "я предпочелъ бы страдать самою ужасною болѣзнью, быть сифилитикомъ, отличаться крайнимъ уродствомъ, наконецъ, потерять обѣ руки, только избавиться бы отъ этой ужасной боязни сумасшествія". "Трудно сказать, былъ-ли В. М. избавленъ отъ этой боязни когда-либо, ибо даже въ минуты совершеннаго спокойствія и счастья онъ порою совершенно неожиданно говорилъ такія вещи, которыя ясно показывали, что и въ эти минуты его точилъ все тотъ же червякъ. Время отъ времени эта боязнь безумія усиливалась и тогда онъ впадалъ въ состояніе крайней меланхоліи. Періоды эти совпадали обыкновенно съ лѣтнимъ временемъ, и съ наступленіемъ теплаго времени и самъ В. М., и его окружающіе такъ уже и ждали наступленія меланхолическаго состоянія." {"Памяти Гаршина", 44 стр.}