"Возбужденіе его, -- разсказываетъ Абрамовъ, {"Памяти Гаршина", стр. 33--34.} -- достигло крайнихъ предѣловъ и, наконецъ, разразилось кризисомъ. Вслѣдъ за покушеніемъ на представителя Верховной Распорядительной Коммисіи, гр. Лорисъ -- Меликова, В. М. явился къ послѣднему, чтобы убѣдить его въ необходимости "примиренія и произнесенія всепрощенія". Явился онъ ночью и, хотя графа въ то время строго охраняли, В. М. былъ до такой степени проникнутъ сознаніемъ важности и необходимости своей миссіи и это сознаніе придавало его обращенію, его голосу и всей его фигурѣ такой повелительный видъ, что онъ былъ допущенъ къ гр. Лорисъ-Меликову и долго бесѣдовалъ съ нимъ. Графъ отнесся къ нему, какъ къ больному, и отпустилъ его. Съ этого момента дальнѣйшія дѣйствія В. М. пріобрѣтаютъ все болѣе ненормальный характеръ. Всѣ видѣвшіе его въ это время говорятъ о немъ, какъ о человѣкѣ крайне возбужденномъ и дѣйствовавшемъ полубезсознательно. Скоро онъ уѣхалъ въ Москву. Здѣсь онъ совершилъ рядъ странныхъ и нелѣпыхъ поступковъ. Зачѣмъ-то ему захотѣлось поговорить съ тогдашнимъ московскимъ оберъ-полиціймейстеромъ Козловымъ и онъ избралъ для того такой странный способъ. Зайдя позднимъ вечеромъ въ публичный домъ, онъ сталъ угощать его обитательницъ и, накупивъ на приличную сумму, отказался платить; былъ составленъ протоколъ и его самого отправили въ участокъ, причемъ по дорогѣ онъ выбросилъ зачѣмъ-то бывшіе съ нимъ 25 р. Въ участкѣ онъ потребовалъ личнаго свиданія съ Козловымъ и, добившись его, имѣлъ съ нимъ разговоръ, подобный тому, который велъ съ Лорисъ-Меликовымъ. Изъ Москвы В. М. ѣздилъ въ Рыбинскъ, гдѣ получилъ оставшіеся въ полку 100 руб. слѣдовавшихъ ему подъемныхъ денегъ. Деньги эти тамъ же истратилъ на покупку новаго костюма, а бывшій на немъ подарилъ корридорному служителю въ гостинницѣ. Во время пребыванія въ Москвѣ онъ строилъ самые неосуществимые плани о поѣздкахъ по разнымъ частямъ Россіи, въ Болгарію... Много толковалъ о романѣ изъ болгарской жизни, задуманномъ имъ въ это время, мечталъ объ изданіи своихъ разсказовъ подъ заглавіемъ "Страданія человѣчества" и т. п. Въ то же время онъ до такой степени тосковалъ, что бывшій въ это время въ Москвѣ его старый другъ В. Н. Афанасьевъ долженъ былъ посвящать ему все свободное время и хоть немного отвлекать его отъ тоски. Пробывъ двѣ недѣли, В. М. рѣшился ѣхать въ Харьковъ, но такъ какъ у него не было денегъ, то пришлось заложить часы и кольцо. Однако, В. М. большую часть вырученной этимъ путемъ суммы истратилъ на разныя совершенно ненужныя ему покупки, такъ что только при помощи Б. Н. Афанасьева онъ могъ взять билетъ до Тулы, гдѣ онъ расчитывалъ достать денегъ на дальнѣйшую дорогу". "Изъ Тулы, совершивши здѣсь также рядъ странныхъ поступковъ, В. М. уѣхалъ куда-то верхомъ, бросивъ всѣ свои вещи въ гостинницѣ. Въ это время онъ совершилъ цѣлый рядъ странствованій то верхомъ, то пѣшкомъ, по Тульской и Орловской губерніямъ, что-то проповѣдовалъ крестьянамъ, жилъ нѣкоторое время у матери извѣстнаго критика Писарева, попалъ въ ясную Поляну, имѣнье гр. Л. Толстого, ставилъ послѣднему какіе-то мучившіе его вопросы, иногда выдавалъ себя за тайнаго правительственнаго агента и т. д. Въ это время его отыскивалъ братъ его, г. Евгеній Гаршинъ, которому, наконецъ, и удалось настигнуть его и уговорить ѣхать съ нимъ въ Харьковъ. Въ Харьковѣ онъ продолжалъ совершать самые странные поступки, какъ это можно видѣть изъ воспоминаній В. В. Фаусека. Однако, онъ былъ настолько тихъ и покоенъ, что окружающіе его считали излишнимъ помѣщать его въ больницу. Самъ онъ отнюдь не считалъ себя больнымъ" {"Памяти Гаршина", 36 стр.}. О пребываніи его въ Харьковѣ Фаусекъ разсказываетъ: "Это было {"Памяти Гаршина", 87--91 стр.} въ концѣ марта или въ первыхъ числахъ апрѣля, на Вербной или на Страстной недѣлѣ. Я пришелъ къ Гаршинымъ часовъ въ восемь вечера и не засталъ Всеволода; онъ давно ушелъ куда-то и все еще не возвращался. Его родные стали разсказывать мнѣ подробности его заболѣванія и его похожденій. Мнѣ не хотѣлось уходить, не дождавшись и не увидѣвши Всеволода. Гаршины жили тогда въ маленькомъ, двухъ-этажномъ флигелѣ во дворѣ на Подгорной улицѣ. Въ верхнемъ этажѣ былъ балконъ, выходившій въ садикъ. Въ нижнемъ помѣщалась столовая, окна ея выходили. во дворъ; мы сидѣли здѣсь и пили чай; я помѣстился около окошка. Долго мы сидѣли за самоваромъ; время шло, а Всеволода все не было; ужъ совсѣмъ свечерѣло, и на дворѣ стояла темная, пасмурная, весенняя ночь. Его хотѣли дождаться съ чаемъ; всѣмъ намъ было жутко; мы и такъ были возбуждены, а его долгое отсутствіе заставляло невольно безпокоиться. Гдѣ онъ? ужъ не сотворилъ ли чего нибудь? Вдругъ я услыхалъ рѣзкій и быстрый стукъ въ окошко, у котораго я сидѣлъ; оглянулся -- и, при свѣтѣ лампы, стоявшей на столѣ, съ трудомъ разглядѣлъ Всеволода. Онъ проходилъ по двору, увидѣлъ меня въ освѣщенное окошко и застучалъ мнѣ, весело улыбаясь и оживленными жестами выражая мнѣ привѣтствіе. Черезъ минуту онъ вбѣжалъ въ комнату и сталъ шумно выражать мнѣ, какъ радъ меня увидѣть. Я не узналъ того Всеволода, съ которымъ простился осенью на Харьковскомъ вокзалѣ. Онъ похудѣлъ и страшно загорѣлъ на мартовскомъ солнцѣ и вѣтрѣ во время своихъ скитаній по Тульской и Орловской губерніямъ. Онъ сталъ совсѣмъ какой-то черный отъ загара. Глаза горѣли какъ уголья; выраженіе тайной грусти, обыкновенно свѣтившееся въ нихъ, исчезло. Они сіяли теперь радостно, возбужденно и гордо. И весь онъ билъ такъ странно оживленный и счастливый, какимъ я его еще не видалъ. На немъ было пальто и шляпа съ широкими полями. И пальто и платье были по грудь совершенно сырыя. Онъ разсказалъ намъ, что давно уже, чуть не съ полудня, ушелъ за городъ я тамъ гулялъ все время; въ одномъ мѣстѣ онъ наткнулся на рѣчку, не могъ ее обойти и перешелъ въ бродъ; вода ему была по грудь. Нѣсколько часовъ ходилъ онъ мокрый, къ вечеру обсохъ немного, но все еще былъ сырой; мы не могли убѣдить его пойти переодѣться. Съ нимъ была папка, а въ ней, между листами газетной бумаги, онъ принесъ съ собой множество первыхъ весеннихъ цвѣтовъ; съ чувствомъ необыкновенной радости и удовольствія сталъ онъ ихъ перебирать, показывать мнѣ и перекладывать. Я спросилъ его, зачѣмъ они ему? "А! какъ-же воскликнулъ онъ.-- Это для Герда гербарій; ему это очень нужно".

"Я пробылъ въ Харьковѣ два или три дня, и каждый день по долгу проводилъ съ нимъ время. Онъ былъ въ состояніи крайняго возбужденія; лихорадочная дѣятельность его, разговоръ безъ умолку не прекращались ни на минуту. Отъ его осенней тоски не осталось и слѣда. Онъ имѣлъ теперь видъ человѣка увѣреннаго въ себѣ, довольнаго, совершенно счастливаго. Онъ вовсе не производилъ страшнаго или непріятнаго впечатлѣнія; онъ былъ такъ же мягокъ въ обращеніи, ласковъ и любезенъ, какъ всегда. По крайней мѣрѣ, я его видѣлъ такимъ. Мнѣ разсказывали, что идогда онъ приходилъ въ состояніе крайняго раздраженія и вспыльчивости. При мнѣ этого не случалось, и въ немъ не было ничего, внушающаго безпокойство. Но его чрезвычайное нервное напряженіе невольно передавалось и его собесѣднику, и присутствіе его волновало; разговоръ съ нимъ, поневолѣ осторожный и неискренній, былъ тяжелъ. Говорилъ онъ безъ умолку, постоянно перескакивая съ одного предмета на другой, но безумнаго собственно въ это время въ его разговорѣ еще было мало. Всѣмъ впечатлѣніямъ сего міра онъ былъ еще доступенъ, и бредъ его больного духа въ это время еще не заслонялъ передъ нимъ дѣйствительности, какъ это было позднѣе; только отношеніе къ дѣйствительности было у него ненормальное. Изрѣдка проскальзывало въ его разсказахъ кой-что такое, чего, можетъ быть, и не было съ нимъ на самомъ дѣлѣ, а только казалось или мерещилось ему; въ общемъ же онъ еще довольно ясно сознавалъ и себя, и дѣйствительность. Постороннему, чужому человѣку онъ съ перваго раза вѣроятно не показался бы сумасшедшимъ, а только очень оживленнымъ, счастливымъ и какимъ-то страннымъ человѣкомъ".

Далѣе по разсказу Абрамова {"Памяти Гаршина", 137 стр.} "проживъ въ Харьковѣ 3 недѣли, В. М. неожиданно исчезъ изъ него, и брату его снова пришлось отыскивать его... Онъ оказался въ Орлѣ, въ домѣ умалишенныхъ, куда посадили его послѣ нѣсколькихъ его чудачествъ. Состояніе его въ это время было буйное, и его пришлось везти связаннымъ, въ отдѣльномъ купе. Въ Харьковѣ онъ прямо былъ доставленъ въ больницу умалишенныхъ на Сабуровой дачѣ, куда за годъ до того онъ ходилъ слушать лекціи по психіатріи. Онъ узнавалъ всѣхъ, сознавалъ, что онъ душевно боленъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ постоянно жилъ въ мірѣ фантазіи и говорилъ посѣтителямъ самыя невѣроятныя вещи. На Сабуровой дачѣ онъ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ. Затѣмъ по совѣту проф. Ковалевскаго, онъ былъ перевезенъ въ Петербургъ въ лечебницу д-ра Фрея. Здѣсь онъ оправился, т. е. пересталъ жить въ мірѣ фантазій, пересталъ быть безумнымъ. Но онъ представлялъ собою человѣка, совершенно разбитаго и физически, и нравственно, какой-то полутрупъ. Въ такомъ видѣ его привезли къ роднымъ въ Харьковъ, а отсюда его взялъ къ себѣ въ деревню его дядя В. С. Акимовъ".

Все это было какъ-бы живымъ прологомъ къ "Красному цвѣтку" Гаршина, который былъ имъ написанъ нѣсколькими годами позже всѣхъ пережитыхъ за это время душевныхъ перипетій. Въ деревнѣ у своего дяди, Акимова, В. М. оправился, сталъ здоровымъ, окрѣпъ нервами и началъ входить въ чуждую для него колею обыденности. Жизнь его съ внѣшней стороны опять потекла сравнительно ровно, хотя и не безъ обычныхъ для него колебаній настроеній, приступовъ тоски, меланхоліи, порою апатіи. Литературная извѣстность его растетъ, его признаетъ критика, любитъ читатель, И. С. Тургеневъ съ теплой симпатіей относится къ таланту Гаршина, съ нимъ Вс. Мих. вступаетъ въ переписку. Вскорѣ выходитъ первая книжка разсказовъ Гаршина. Но литературный трудъ слишкомъ мучительно-болѣзнененъ, изнурителенъ для Гаршина, онъ не можетъ сдѣлать литературу -- профессіей, и вотъ, ради заработка, поступаетъ на службу, сначала въ управленіе Анненовской писчебумажной фабрики, въ Гостиномъ дворѣ въ Петербургѣ, а, затѣмъ, тяготясь этой отнимающей у него много времени работой, онъ оставляетъ ее и получаетъ мѣсто секретаря съѣзда представителей желѣзныхъ дорогъ. На эту службу Гаршинъ не жалуется, легко мирится съ ней. Затѣмъ, въ 1883 году, Гаршинъ женится на Надеждѣ Михайловнѣ Золотиловой, студенткѣ медицинскихъ курсовъ. "Вотъ одиннадцатый мѣсяцъ, какъ мы обвѣнчались, -- писалъ В. М -- чъ Латкину 9 декабря 1887 г. {"Свѣдѣнія о жизни Вс. М. Гаршина", Скабичевскаго при собр. разсказовъ Гаршина, 47 стр.} -- всегда буду помнить этотъ годъ съ благодарностью Богу и судьбѣ. И надѣемся, что наша жизнь будетъ долго такъ же спокойна (глупое слово, найди самъ); очень ужъ мы съ нею сошлись"...

Въ полосѣ какихъ настроеній Гаршинъ живетъ эти годы, какъ чувствуетъ себя, можно судить по слѣдующимъ отрывкамъ его писемъ. "Служу, женатъ. Вообще "очень потолстѣлъ и играетъ на скрипкѣ", насколько можетъ предаваться такому занятію человѣкъ, который по устройству своему также склоненъ принимать сладкое, если не за горькое, то за не очень сладкое. Насколько я могу быть доволенъ -- кажется, доволенъ. Недоволенъ только тѣмъ, что почти ничего не пишу. Пугаюсь даже, Викторъ Андреевичъ, не кончилъ ли я своей литературной карьеры! До такой степени трудно писать, думать, что я не знаю, въ головѣ ли у меня совершается какой то скверный процессъ ("хвостики" портится), или это "такъ" -- временное затменіе напало? Не знаю, но только хотя писать охота смертная, да участь горькая -- ничего не выходитъ" {"Памяти Гаршина", стр. 50.}. (18 мая, 1883 г.). Въ октябрѣ того же года онъ пишетъ Фаусеку: "Я очень благополученъ, дорогой мой другъ, даже въ сущности счастливъ, внѣшне и лично, разумѣется, ибо благородство души моей столь велико, что уловляя себя на минуту на мысли, что жить вообще хорошо, сейчасъ же подыскиваешь какую-нибудь пакость для приведенія себя въ должное состояніе страдальца по Достоевскому и Ко {"Свѣдѣнія о жизни Вс. М. Гаршина", Скабичевскаго при соб. соч. Гаршина -- 50 стр.}. А уже отъ 23 декабря иной тонусъ. "6-го были мы съ Васей у X.; собралось на именины человѣкъ 15 молодыхъ учителей, адьюнктовъ, лаборантовъ и прочей ученой братіи. Нехорошее я вынесъ впечатлѣніе. Разговоры объ единицахъ, рѣшеніе геометрическихъ курьезовъ, разговоры о трехлорметилбензолоидной окиси какой-то чертовщины (я, конечно, навралъ въ этомъ названіи, какъ дикарь, но si non u vero, u ben trovato) -- это часть первая. Гнуснѣйшіе въ полномъ смыслѣ анекдоты -- соединеніе ужасной чепухи съ безцѣльной и неостроумной похабщины (какая-то турецкая или ташкентская) -- это вторая. Основательная выпивка -- третья. И больше ничего. Ни одного не только разумнаго, а хоть сколько нибудь интереснаго слова. Право, какое-то одичаніе... Да и вообще одичаніе. Какъ мы привыкли, напримѣръ, къ этому свѣжеванію! Толкуютъ, конечно, такого ужаса, какой испытываетъ человѣкъ въ морѣ, а онъ (ужасъ) вполнѣ законенъ"... {"Свѣдѣнія о жизни В. М. Гаршина", Скабичевскаго при соб. соч. Гаршина, стр. 50--51} Вообще рядъ настроеній то подымается, то падаетъ. Фаусеку отъ 3 февраля 1884 года В. М. пишетъ, "теперь я "влачу жизнь". Именно не живешь, а влачишь жизнь: т. е. не прилагаешь къ ней никакихъ стараній, а отдаешься пассивно: пусть будетъ, что будетъ. Съ нетерпѣніемъ ожидаю перемѣны настроенія (точно морякъ вѣтра!), чтобы что нибудь писать. Пробовалъ я было писать, да что то не идетъ... Вчера мнѣ минуло 29 лѣтъ. Довольно скверное чувство овладѣваетъ мной при мысли, что тридцать лѣтъ черезъ годъ и что молодость прошла. А впрочемъ, куда ни посмотришь, молодость далеко не обрѣтается въ авантажѣ. Можетъ быть, и лучше, что моя молодость прошла" {Тамъ же, стр. 51.}. "Живешь, живешь благополучно -- вдругъ какъ тать въ нощи -- нервозность!"..

Такъ съ значительными колебаніями амплитуды его душевнаго маятника длилась жизнь Гаршина до самаго трагическаго конца.

Атмосфера тревоги ожиданій болѣзни стала опять сгущаться надъ нимъ и смерть не заставила себя ждать.

"Я жилъ близко отъ него, -- разсказываетъ Фаусекъ объ этомъ времени его жизни" -- и онъ довольно часто заходилъ ко мнѣ на короткое время. Взойдетъ унылый и тоскливый въ своей шубѣ и теплой шапкѣ, нехотя раздѣнется и бродитъ вяло по комнатѣ, заглядывая, по своей всегдашней привычкѣ, во всѣ книги и трогая всѣ вещи, которыя. попадались ему на глаза. Предложите ему чаю, онъ откажется; но если нальешь ему стаканъ и усадишь его за столъ, онъ станетъ пить и разговаривать, и, постепенно оживляясь, мало по малу принимался болтать, даже шутить и смѣяться. Уходя, онъ сразу дѣлался мрачнымъ: онъ зналъ, что за дверями его ждетъ и караулитъ злая тоска"... {"Памяти Гаршина", 119 стр.} Приближеніе болѣзни чувствовалось все ощутительнѣе... Онъ сталъ бояться за себя, поѣхалъ съ женой къ д-ру Фрею и совѣтовался съ нимъ. Докторъ еще надѣялся на улучшеніе и уговаривалъ его немедленно уѣхать. У него стали, какъ кажется, проскальзывать безумныя идеи -- такъ какъ въ послѣдніе дни у него вырывались замѣчанія и слова, непонятныя для слушателей; онъ чувствовалъ вѣроятно приближеніе безумія, не выдержалъ страшнаго ожиданія и, наканунѣ назначеннаго отъѣзда, когда все уже было готово и вещи уложены, послѣ мучительной, безсонной ночи, въ припадкѣ безумной тоски, онъ вышелъ изъ своей квартиры, спустился нѣсколько внизъ и бросился съ лѣстницы" {Тамъ же 122 стр.}.

Къ тому, что было незадолго передъ катастрофой относится разсказъ г-на Бибикова. "Угнетенное душевное настроеніе Гаршина долго не проходило. Не разъ, провожая меня со свѣчей по лѣстницѣ до подъѣзда, онъ говаривалъ:-- "право, лучше умереть, чѣмъ жить въ тягость себѣ и другимъ". Я пробовалъ обращать разговоръ въ шутку, но онъ останавливался на лѣстницѣ, держа меня за рукавъ пальто, освѣщалъ свѣчей широкій пролетъ лѣстницы и говорилъ:

-- Неужели васъ не подмываетъ броситься туда.-- Внизу пролета стояла печка, вѣтеръ черезъ плохо притворенную дверь подъѣзда врывался на лѣстницу, тѣни бродили по стѣнамъ, и блѣдный В. М. продолжалъ убѣжденнымъ голосомъ:-- "зачѣмъ жить, чего ждать, все равно никогда не сбудется то, о чемъ мечтаешь, а жить для славы, для искусства, право, смѣшно". Онъ нарочно подолгу останавливался на лѣстницѣ, чтобы развивать свои, сдѣлавшіеся любимыми, взгляды наединѣ со мной, потому, что тамъ, въ квартирѣ, ему не хотѣлось огорчать семью" {Разсказы Виктора Бибикова.}.