Въ концѣ 1878 года Всеволодъ Михайловичъ наконецъ получаетъ отставку и бросаетъ военную службу. Литература зоветъ его къ себѣ, но, при страшно строгомъ отношеніи къ своей работѣ, пишетъ онъ немного и трудно. "Писать теперь ужасно трудно, хотя очень хочется написать что нибудь къ сентябрю. Пишу туго, да что и напишу, безжалостно рву"... {"Свѣіѣнія о жизни Вс. М. Гаршина".-- Скабичевскаго при сборникѣ разск. Гаршина. стр. 39.}
Такъ прошелъ для Гаршина 1878 годъ и отчасти 1879-ый. "Въ теченіе лѣта В. М -- чъ не мало путешествовалъ, посѣщая своихъ многочисленныхъ друзей; былъ въ Екатеринославской губерніи, въ Донской области, въ Орловской губерніи. Все это до нѣкоторой степени развлекало его и успокаивало нервы. Но осенью, по возвращеніи въ Харьковъ, хандра съ новой, еще небывалою силою овладѣла имъ" {Тамъ же, стр. 40.}. "На этотъ разъ, -- разсказываетъ Фаусекъ {Памяти Гаршина, стр. 81--85.}, -- онъ пріѣхалъ въ Харьковъ такимъ, какимъ я его еще никогда не видалъ. У него развивалась меланхолія. Онъ находился въ томъ состояніи неопредѣленной и мучительной тоски, которая впослѣдствіи находила на него каждое лѣто и свела его, наконецъ, въ могилу. Дѣлать онъ ничего не могъ; онъ чувствовалъ страшную апатію и упадокъ силъ; не только всякая работа была ему мучительно тяжела, всякое проявленіе воли, всякій поступокъ казался ему тяжелымъ, мучительнымъ. Всякое, самое простое, дѣйств і е требовало отъ него напряженія душевныхъ силъ, совершенно непропорціональнаго значенію дѣйствія и физической работѣ, съ нимъ сопряженной. Душу его угнетала постоянная тоска. Онъ измѣнился и физически; осунулся, голосъ сталъ слабымъ и болѣзненнымъ, походка вялая; онъ шелъ, понуря голову, и, казалось, даже итти было для него непріятнымъ и болѣзненнымъ трудомъ. Его мучила безсонница. Цѣлый день онъ не могъ ничего дѣлать, а по ночамъ лежалъ до 4, до 5 часовъ и не могъ заснуть. Онъ проводилъ ночи за чтеніемъ романовъ и старыхъ журналовъ. Чтеніе, случайное и неправильное, перваго, что попадется подъ руку, было единственное доступное ему занятіе. Ничто не могло доставить ему удовольствія или обрадовать его. Самое ощущеніе удовольствія стало для него недоступно; всѣ душевныя проявленія были для него болѣзненны. Онъ ходилъ иногда къ знакомымъ, разъ или два былъ въ театрѣ, или въ концертѣ, куда его затаскивали почти насильно, но нигдѣ не покидалъ своего мрачнаго вида".
Когда жизнь Гаршина текла по гладкимъ, съ виду спокойнымъ волнамъ ровной зыби, тогда трудно было догадаться, смотря на эту ровную, порою почти мертвую зыбь его душевныхъ водъ, о той внутренней тревогѣ, которая сжигала его, о той душевной глуби, которая всегда, какъ вѣчно подстерегающая угроза, таилась подъ наружнымъ спокойствіемъ. Но скоро стали появляться и на поверхности самые острые, самые тревожные призраки надвигающейся грозы, которая разражалась, наконецъ, мгновеніями взрыва бушующихъ, бунтующихъ настроеній. Электрическая атмосфера вдругъ сгущалась до высшей мѣры насыщенія, мертвая зябь подергивалась сначала легкой нервной рябью тоски и тревоги, а затѣмъ со всерастущей силой охватывалась вихремъ бушующихъ волнъ, разражалась страшнымъ душевнымъ ураганомъ... Что то большое и страшное ждало, подстерегало и влекло, влекло неотвратимо, стягивало все въ одной, влекущей точкѣ, въ одномъ мучительно-болящемъ, знойно-воспаленномъ узлѣ, отъ котораго нельзя было оторваться, но и отчаянно трудно, больно было ухватить его. Въ эту страшную зиму 1880 года -- болѣзнь Гаршина разразилась острымь кризисомъ, съ которымъ связаны нѣкоторые внѣшніе факты въ его жизни. Около этого времени написалъ онъ свою "Ночь". Вѣроятно, что его тогда уже мучила мысль о самоубійствѣ.
Въ этомъ разсказѣ художественныя тѣни его настроеній, жизни тѣни вмѣстѣ съ кошмарными призраками бичующаго самообвиненія... Вотъ эти тѣни его переживаній:
"Онъ вспомнилъ горе и страданіе, какія довелось ему имѣть въ жизни, настоящее, житейское горе, передъ которымъ всѣ его мученія въ одиночку ничего не значили, и понялъ, что ему нужно итти туда, въ это горе, взять на свою долю часть его -- и только тогда въ душѣ его настанетъ миръ.
"Страшно; не могу и больше жить за свой собственный страхъ и счетъ; нужно, непремѣнно нужно связать себя съ общей жизнью, мучиться и радоваться, ненавидѣть и любить не ради своего я, все пожирающаго и ничего взамѣнъ не дающаго, а ради общей людямъ правды, которая есть въ мірѣ, что бы я тамъ не кричалъ, и которая говоритъ душѣ, несмотря на всѣ старанія заглушить ее. Да, да!-- повторялъ въ страшномъ волненіи Алексѣй Петровичъ -- все это сказано въ зеленой книжкѣ (евангеліи) и сказано навсегда и вѣрно. Нужно "отвергнуть себя", убить свое я, бросить на дорогу..." {Соч. I кн., стр. 199.}
Въ ту пору русская интеллигенція, идущая на подвигъ своего общественнаго служенія, переживала страшное время отчаянно-героической борьбы, борьбы послѣдняго жертвоприношенія. Эта жертва отчаянія безсильному богу своихъ общественныхъ идеаловъ окрашивала въ своеобразно-трагическій цвѣтъ всѣ интеллигентскія настроенія и переживанія того времени. То было время высшаго напряженія, послѣднихъ усилій интеллигентскаго революціоннаго движенія, вызваннаго страшнымъ гнетомъ реакціоннаго давленія. Общественная атмосфера была насыщена до высшей мѣры... Чуткая душа Гаршина, хотя и въ угарномъ чаду собственныхъ душевныхъ терзаній, не могла не воспринять этого ужаса жизни, и, воспринимая, восприняла до высшей мѣры, до точки каленія. Боль трагизма русской жизни со всею силою скребла его обнаженные нервы, мучила, томила и звала на что-то рѣшительное, звала неотвратимо, обязывала къ чему-то грозному, къ какому-то послѣднему, отчаянному усилію. Вотъ какъ описываетъ его состояніе въ это время родной ему по духу, умѣвшій понять его, Гл. И. Успенскій:
"Нѣсколько писателей собрались гдѣ-то въ Дмитровскомъ переулкѣ, въ только что нанятой квартиркѣ, не имѣвшей еще мебели, пустой и холодной, чтобы переговорить о возобновленіи стараго "Русскаго Богатства". Въ числѣ прочихъ былъ и В. М. Его ненормальное, возбужденное состояніе сразу обратило на себя всеобщее вниманіе. Никто не видалъ Гаршина въ такомъ видѣ, въ какомъ онъ явился въ этотъ разъ. Охрипшій, съ глазами, налитыми кровью и постоянно затопляемыми слезами, онъ разсказывалъ какую-то ужасную исторію, но не договаривалъ, прерывалъ, плакалъ, бѣгалъ въ кухню подъ кранъ пить воду и мочить голову. На его бѣду, въ ту самую минуту, когда онъ только что съ жадностью наглотался холодной воды, въ кухню вошелъ матросъ съ мѣшкомъ на плечѣ и предложилъ купить рижскаго бальзама. Гаршинъ немедленно купилъ бутылку, откупорилъ ее, налилъ цѣльный стаканъ, опустошилъ его какъ воду, самъ очевидно не понимая, что такое съ нимъ творится, и видимо не зная, какъ развязаться съ ужаснѣйшимъ душевнымъ разстройствомъ. Все это происходило въ теченіе не болѣе пяти минутъ и только тогда, когда кто-то изъ знавшихъ Гаршина ближе меня, увезъ его домой, я могъ спросить: что такое съ нимъ случилось?..
"А съ Гаршинымъ было слѣдующее: наканунѣ того дня, когда я видѣлъ его въ новорождавшейся редакціи, онъ ночью въ три часа, такъ же для храбрости, выпилъ вина (вообще онъ совершенно не пилъ вина), почти ворвался въ одному высокопоставленному лицу въ Петербургѣ, добился, что лицо это разбудили, и сталъ умолять его на колѣняхъ, въ слезахъ, отъ глубины души, съ воплями раздиравшагося на части сердца о снисхожденіи къ какому то лицу, подлежащему строгому наказанію. Говорятъ, что высокое лицо сказало ему нѣсколько успокоительныхъ словъ, и онъ ушелъ. Но онъ не спалъ всю ночь, быть можетъ, весь предшествовавшій день; онъ охрипъ именно отъ напряженной мольбы, отъ крика о милосердіи, и зная самъ, что, по тысячѣ причинъ, просьба его дѣло невыполнимое -- сталъ уже хворать, болѣть, пилъ стаканами рижскій бальзамъ, плакалъ, потомъ скрылся изъ Петербурга, оказался гдѣ-то въ чьемъ-то имѣніи, въ Тульской губ., верхомъ на лошади, въ одномъ сюртукѣ, потомъ пѣшкомъ, по грязи, доплелся до Ясной Поляны, потомъ еще куда-то ушелъ, словомъ поступалъ "какъ сумасшедшій", пока не дошелъ до состоянія, въ которомъ больного кладутъ въ больницу" {"Памяти Гаршина", стр. 155--156}.
Болѣе точный разсказъ обо всемъ, продѣланномъ Гаршинымъ за этотъ періодъ его жизни, находимъ въ біографическихъ матеріалахъ.