"Но мы не остались. Насъ влекла невѣдомая тайная сила: нѣтъ силы большей въ человѣческой жизни. Каждый отдѣльно ушелъ бы домой, но вся масса шла, повинуясь по дисциплинѣ не сознанію правоты дѣла, не чувству ненависти къ неизвѣстному врагу, не страху наказанія, а тому невѣдомому и безсознательному, что долго еще будетъ водить человѣчество на кровавую бойню -- самую крупную причину всевозможныхъ людскихъ бѣдъ и страданій". {Соч. II кн. 20 стр.} Исчезало чувство страха, и сознаніе того, что идешь на страшное и убійственное дѣло, зовъ невѣдомаго и безсознательнаго угашалъ все. "Говорятъ, что нѣтъ никого, кто бы не боялся въ бою; всякій нехвастливый и прямой человѣкъ, на вопросъ: страшно-ли ему, отвѣтитъ: страшно. Но не было того физическаго страха, какой овладѣваетъ человѣкомъ ночью, въ глухомъ переулкѣ, при встрѣчѣ съ грабителемъ; было полное, ясное сознаніе неизбѣжности и близости смерти. И дико и страшно звучатъ эти слова -- это сознаніе не останавливало людей, не заставляло ихъ думать о бѣгствѣ, а вело впередъ. Не проснулись кровожадные инстинкты, не хотѣлось итти впередъ, чтобы убить кого нибудь, но было неотвратимое побужденіе итти впередъ, во что бы то ни стало, и мысль о томъ, что нужно дѣлать во время боя, не выразилась бы словами: нужно убить, а скорѣе: нужно умереть". {Сочин. ІІ кн. 69 стр.} Терялось сознаніе своей отдѣльности, обособленности, личный разумъ, личная отвѣтственность тонула въ чемъ-то большомъ, огромномъ, поглощающемъ, и оно, это огромное, чужое, становилось близкимъ, своимъ, снимало отвѣтственность съ ея мучительными въ интеллигентскомъ сознаніи сомнѣніями и терзаніями. "Всѣ они шли на смерть спокойные и свободные отъ отвѣтственности", пишетъ Гаршинъ въ одномъ мѣстѣ своихъ разсказовъ.

Что же заставило Гаршина отдаться этой власти "невѣдомаго и безсознательнаго", этой стихіи, "свободной отъ отвѣтственности," неудержимо уносящей въ мощныхъ волнахъ своихъ его личность... "Кто отдался весь, тому горя мало... тотъ уже ни за что не отвѣчаетъ. Не я хочу... то хочетъ." Эти слова Тургеневской Елены изъ "Наканунѣ", которыя такъ сильно воспринялъ Гл. И. Успенскій {См. его Тяпушкина.}, вкладывая въ нихъ совсѣмъ свой, особенный смыслъ, нѣсколько освѣтятъ психологію Гаршина. Отъ боли душевной, отъ внутренняго саморазлада, отъ трагической трещины духа родится это жгуче-страстное стремленіе отдаться чужой, внѣличной или сверхличной волѣ, то неудержимое влеченіе съ разбѣгу броситься въ волны могучаго потока, погрузиться въ вольную стихію свободы отъ личной отвѣтственности. Чаще это связано, какъ прекрасно понялъ это и вскрылъ въ своемъ творчествѣ Гл. Успенскій, съ слабостью развитія личнаго начала, хотя и не всегда непремѣнно съ нею связано. Высота подъема личной воли, жажда подвига и самоотверженность жертвы часто вытекаетъ изъ недоразвитія личности, безпомощности ея передъ страшной тяжестью ею же выставленныхъ требованій... Здѣсь могучая сила устремленія, подымающая на подвигъ, на жертву, на мученичество, рождается въ порывѣ отчаянія. Великая и страшная сила родится изъ крайняго, тоже великаго и страшнаго безсилія. Изъ отчаянной слабости мучительнаго душевнаго изнуренія развивается отчаянная и тоже мучительная, но уже и свѣтящаяся, уже и радостная, сила. Крайнее безсиліе развиваетъ силу, -- "въ немощахъ сила Божія совершается". И эту силу всепожирающаго порыва, сулящаго за мукой тревоги трепетъ восторга всеразрѣшенія, всеспасенія, всеоправданія, зналъ Гаршинъ въ своемъ страдальческомъ опытѣ, въ этомъ трагизмъ его героизма. Эти зовущіе огни зажглись уже въ его ранней тягѣ на войну, дальше придется объ этомъ говорить подробнѣе по другому поводу.

II.

Съ войны привезъ Гариганъ свой первый крупный литературный трудъ "Четыре дня", который далъ ему сразу огромную литературную извѣстность, "Четыре дня" появились въ октябрьской книжкѣ "Отечест. Записокъ" за 1877 годъ. Печатался Гаршинъ и раньше, но не придавалъ этимъ своимъ опытамъ никакого значенія и въ автобіографической своей запискѣ даже не упоминаетъ о нихъ.

Съ тѣхъ поръ какъ Гаршинъ вошелъ въ литературу своимъ разсказомъ "Четыре дня", онъ сталъ широко извѣстенъ, его многіе знали, и, конечно, всѣ, кто знали, любили. Тотчасъ послѣ смерти его появились два сборника: "Красный цвѣтокъ" и "Памяти Вс. М. Гаршина", полные теплыхъ воспоминаній и цѣнныхъ, хотя и неравноцѣнныхъ, біографическихъ сообщеній о немъ, много еще сообщалось по газетамъ и журналамъ. Здѣсь съ силой сказалось, что Гаршинъ былъ всеобщимъ любимцемъ и остался имъ послѣ смерти. Теперь о немъ мало говорятъ и мало пишутъ, меньше и читаютъ его, но чтутъ, берегутъ память его нѣжно, благоговѣйно. Хотя и рѣдко теперь прозвучитъ слово о немъ въ литературѣ, но когда произносится, хотя бы вскользь, то не произносится холодно и безучастно, а чаще, почти всегда любовно, съ искреннимъ тепломъ, съ глубокимъ вздохомъ недоумѣнной скорби. Все это указываетъ, что было въ Гаршинѣ что-то слишкомъ особенное, милое, влекущее, что-то покоряющее всѣхъ и всѣхъ чарующее, ласково-нѣжное, бережно-хрупкое, драгоцѣнное, -- быть можетъ, не всѣмъ вполнѣ ясное, немного странное и страшное, больное и тревожное, но все же нужное, свое родное, но въ той силѣ проявленія, какъ у него, уже чуждо-загадочное, слишкомъ вопрошающее, слишкомъ напряженное, болѣзненно-изнурительное. Встрѣчи, писанія, жизнь его и потомъ смерть влекли всѣхъ какою-то силою тайной, томила какая-то зовущая, недосказанная, невылившаяся, и ему самому, быть можетъ, неясная глубь души, обаяніе стыдливой, цѣломудренно-закрывающейся правды. Жизнь его, болящая, страждущая, воспаленная, полная великаго святого неугомона, великихъ святыхъ страстей, жизнь полная страшно-взывающей напряженности усилій и огненно-горящихъ, безумно-страстныхъ порывовъ, и еще больше смерть, страшная, терзающая, словно о чемъ-то съ скорбью и жалобой смутно вопрошающая, за что-то стыдящая, эта жизнь и эта смерть оставили неизгладимо -- глубокій слѣдъ, страдальчески-пламенный, кровоточащій. Словно мгновенный зигзагъ молніи вдругъ прорѣзалъ окрестъ лежащую мертвую нѣмоту и темь жизни, что-то вдругъ зажглось, засіяло, вспыхнуло, освѣтило небеса надъ скорбной землей, вспорхнуло, встрепенулось страшной силы огнемъ и тревожно, лихорадочно забилось, затрепетало, задрожало въ ужасной щемящей тоскѣ великаго душевнаго смятенія, застонало, заплакало въ жгучей боли величайшихъ, сжимающихъ душу, вопрошаній, въ истомѣ и мукѣ неимовѣрныхъ усилій человѣческой слабости... Вдругъ, все кругомъ, вся жизнь, всѣ лица, дѣла и событія, на мигъ освѣтились страшнымъ, молніеносно-тревожнымъ, трагически-страшнымъ свѣтомъ, на мигъ все озарилось электрически-нервнымъ, невыносимо-палящимъ, сжигающимъ огнемъ отчаяннаго душевнаго напряженія, этой мукой жажды овладѣть "краснымъ цвѣткомъ" всеспасенія.

Быстро несущейся полосой молнійныхъ усилій трепетной воли пронесся Гаршинъ надъ темью глубинъ снаружи устоявшихся жизненныхъ водъ, болью ранъ своего истерзаннаго, кровоточащаго сердца, горящимъ напряженіемъ устремленія пытался онъ прорѣзать мглу вѣкового устоя неправды жизни. Зажегся въ огнѣ мгновеннаго порыва къ послѣднему всеразрѣшенію, всеупоенію, всеспасенію, и погибъ, сгорая въ пламени, окутанный ядовитымъ дымомъ, угаромъ, выдѣляющимся изъ этого костра. Но осталась на мѣстѣ томъ яркая полоса свѣта, вѣчно бѣгущая въ какую-то невѣдомую даль зовущихъ озареній, и она-то, сіяющая обѣщаніемъ, манила и манитъ къ себѣ жаждой обладанія, около нея создались воспоминанія, разсказы о встрѣчахъ, характеристики и статьи...

Образъ Всеволода Гаршина, отпечатлѣлся въ его жизни и произведеніяхъ слитный, нераздѣльно живой; но не тутъ, не тамъ -- онъ не весь. Что-то было въ его обаятельной личности необъятно большое, неразгаданно-влекущее, что отражалось во всемъ этомъ, но уплывало, уходило глубже, оставляя по себѣ въ творчествѣ и фактахъ жизни только слабую тѣнь, сказываясь гдѣ съ одними намеками, только какими-то символами той глубины, что жила въ душѣ Гаршина.

И только чувствовалось, что жизнь Гаршина непривычно особенная, что таится въ ней что-то загадочно-тревожное, губительно-тревожное, что томитъ его великая грусть, отдаваясь власти которой онъ таетъ, какъ свѣча.

Гаршинъ, возвратившись съ войны, все еще остается на военной службѣ, теперь онъ начинаетъ тяготиться ею, хотя временами, колеблемый вѣчной смѣной настроеній, рѣшаетъ оставаться на службѣ. "Въ ней для насъ скверно душно"... жалуется онъ. "Но не лучше-ли влѣзть въ эту среду? Можетъ быть, что и сдѣлаемъ путнаго". "Дѣло въ томъ, -- пишетъ Всеволодъ Михайловичъ изъ Харькова, куда попалъ съ войны, -- что отнынѣ мой годичный отпускъ пропадаетъ, и я, какъ и всѣ офицеры, обязанъ свидѣтельствоваться. Хотя я хромаю до сихъ поръ, но вдругъ признаютъ здоровымъ -- и отправляйся къ вамъ въ Виддинъ. При моемъ теперешнемъ состояніи здоровья (нервы) это мнѣ смерть. Если бы я былъ способенъ пьянствовать, я спился бы въ Виддинѣ въ мѣсяцъ. Чую это и смотрю на полкъ, какъ на гробъ. Мнѣ очень плохо: хандрю, потому что не могу ничего дѣлать, ничего не дѣлаю, потому что хандрю. Всѣ вокругъ работаютъ; одинъ я палецъ о палецъ не ударю. Тоска"... {"Памяти Гаршина", стр. 30.}

Душа Гаршина послѣ встряски пережитаго, трепета и боли около войны, понемногу остываетъ, холодѣетъ. Изживъ пламя душевнаго пожара, она слабо тлѣетъ на потухающихъ угляхъ безвременья, будничной повседневности, чуждой его натурѣ безтрагичности существованія; минутами его охватываютъ порывы щемящей, сосущей сердце тоски, смѣняющейся равнодушіемъ апатіи, хандрой, меланхоліей, упадкомъ душевныхъ силъ. Внѣшне все въ жизни Гаршина въ это время идетъ ладно, но онъ, привыкшій къ огненной стихіи вѣчнаго горѣнія, трудно переноситъ покой, скучаетъ, постепенно ощущаетъ медленно точащаго червячка тоскливаго недовольства, смутную боль сердца и грусть, грусть неизбывную. Петербургъ, куда онъ такъ рвался изъ Харькова, начинаетъ его утомлять. "Петербургъ, -- жалуется онъ въ одномъ изъ писемъ за февраль 1878 года, -- уже надоѣлъ мнѣ хуже горькой рѣдьки. Стремлюсь изъ него удрать. Собственно говоря, здѣсь можно было бы жить и интересно: мнѣ открыта полная возможность познакомиться со всякими знаменитостями; да со мною что то сдѣлалось странное"... {Тамъ же, стр. 29.} И въ апрѣлѣ того-же года пишетъ. "Живу я скверно. Скверность исходитъ изъ меня самого, потому что внѣшнія обстоятельства всѣ благополучны. Часто спрашиваешь: какого тебѣ рожна нужно? и не находишь отвѣта. Но что рожёнъ этотъ гдѣ-то завалился и необходимо его сыскать -- это ясно какъ день. Полторы недѣли какъ я пріѣхалъ въ Харьковъ и до сихъ поръ что называется, палецъ о палецъ не ударилъ. Не дѣлаю рѣшительно ничего. Хандра, печальныя соображенія о своемъ ничтожествѣ". {"Памяти Гаршина", стр. 29.}