Въ своемъ стремленіи дѣятельно, страдательно осмыслить войну, -- или вѣрнѣе, только преодолѣть ея безсмыслицу, Гаршинъ искалъ, въ сущности, внутренняго лада, гармоніи въ самомъ себѣ, искалъ погашенія ощущаемости живого ужаса войны въ разрѣшеніи томящаго его противорѣчія между возмущеніемъ чести и зовомъ совѣсти, между свободными запросами личности и тою принудительной данностью жизни, исторіи, культуры, какою является война, какъ неотвратимый фактъ, какъ необходимость. Здѣсь болѣло въ немъ и искало выхода, утоленія, разрѣшенія одного изъ безчисленныхъ развѣтвленій между я и не я, между собой и міромъ, между міромъ и Богомъ, открывающимся въ живой правдѣ личности...
Изъ діалоговъ въ "Трусѣ".
"...-- Ну, не знаю, что хорошаго, что васъ самихъ въ дышло запрягутъ.
-- Совѣсть мучить не будетъ, Василій Петровичъ" {Соч. I, 130 стр.}.
И, дѣйствительно, психологически, въ самомъ опытѣ прямого участія въ дѣлахъ войны что-то наживалось, давалась какая-то гармонія, миръ съ собой. "Никогда, -- пишетъ Гаршинъ отъ лица героя въ "Воспоминаніяхъ рядового Иванова", -- не было во мнѣ такого полнаго душевнаго спокойствія, мира съ самимъ собой и кроткаго отношенія къ жизни, какъ тогда, когда я испытывалъ эти невзгоды и шелъ подъ пули. Дико и странно можетъ показаться все это, но я пишу одну правду" {Соч. II, 33 стр.}.
Много способствовало этому и просто физическое утомленіе, притупленность воспріятія въ самомъ пеклѣ ужасовъ войны. Ужасное вблизи для сильно нервныхъ людей -- менѣе ужасно, чѣмъ издали; издали, -- какъ это ни странно сказать, -- ужасъ переживается часто такими людьми съ слишкомъ сильнымъ воображеніемъ и душевной подвижностью -- несравненно острѣе, больнѣе, ужаснѣе... Въ письмахъ съ войны Всеволодъ Михайловичъ говоритъ объ этомъ съ цѣломудренной простотой. "Скажу, -- пишетъ онъ пріятелю И. Е. Малышеву, какое впечатлѣніе произвелъ на меня видъ раненыхъ, крови, труповъ и прочихъ акссесуаровъ войны.
"Я никогда не ожидалъ, чтобы при моей нервности я до такой степени спокойно отнесся къ сказаннымъ предметамъ. Трупы мы видѣли истинно ужасные; одного турку, вмѣсто того, чтобы зарывать, казаки обложили снопами и зажгли. Представьте, что изъ него вышло. Черная, обугленная масса, приблизительно подходящая по формѣ къ человѣческому тѣлу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ трещины, въ которыхъ видно красное мясо. Черепъ оскалилъ зубы; они рѣзко выдаются на черномъ фонѣ своею бѣлизною. Тамъ, гдѣ были ноги, какія-то черныя угольныя бревна. Кости высовываются изъ нихъ, потому что ступни отвалились. И все это, отъ пятидневнаго лежанія на солнцѣ, издаетъ невыносимый запахъ (перечитавъ это описаніе, я всею душою пожелалъ, чтобы вамъ не пришлось читать его за столомъ). И представьте, даже такое нехудожественное описаніе дѣйствуетъ на меня самого болѣе непріятно, болѣе вывертываетъ душу, чѣмъ самый видъ неизвѣстнаго правовѣрнаго.
-- "Тоже и раненые. Непріятно слушать, читать объ ужасныхъ ранахъ, видѣть ихъ на картинахъ; но на самомъ дѣлѣ впечатлp 3;ніе значительно смягчается. А какія ужасныя раны! Я пересмотрѣлъ около 150 человѣкъ и видѣлъ страшно искалѣченныхъ людей". {"Свѣдѣнія о жизни Вс. Мих. Гаршина", Скабичевскаго при собр. соч. Гаршина 25--6 стр.}
Послѣ второго боя, въ которомъ Гаршинъ участвовалъ и получилъ рану въ ногу, онъ пишетъ: "Лежу я въ 56-мъ военномъ временномъ госпиталѣ. Такъ какъ В. вѣроятно описывалъ вамъ бой, то о немъ умолчу. Могу сказать впрочемъ, что мы лицомъ въ грязь не ударили. Я удивлялся самъ своему спокойствію: жаркій споръ съ вами изъ-за жидовъ (въ былыя времена) производилъ во мнѣ гораздо большее волненіе". {Тамъ-же 28 стр.} . А затѣмъ, разъ очутившись на войнѣ, гонимый совѣстью, руководимый внутреннимъ сознаніемъ нравственной невозможности уклоняться, Гаршинъ не могъ не отдаться тому безличному, стихійно-безсознательному зову, который родится въ движеніи массъ и водитъ ими.
"Утро было пасмурное и холодное, накрапывалъ дождикъ; деревья кладбища виднѣлись въ туманѣ; изъ-за мокрыхъ воротъ и стѣны выглядывали верхушки памятниковъ. Мы обходили кладбище, оставляя его вправо. "Зачѣмъ итти вамъ, тысячамъ, за тысячи верстъ умирать на чужихъ поляхъ, когда можно умереть и здѣсь, умереть спокойно и лечь подъ моими деревянными крестами и каменными плитами? Останьтесь!"