-- Какъ, зачѣмъ? Тамъ русскій мужикъ, о которомъ вы сейчасъ говорили, борется и страдаетъ. Я хочу итти къ нему на подмогу.
-- Ну, это пустяки. Не говоря уже о томъ, что вы противъ войны, само по себѣ безнравственно помочь одерживать побѣды, которыми воспользуются, чтобы...
И юноша принялся излагать свои радикальныя воззрѣнія, бывшія выводомъ изъ фразы, состоявшей его credo.
По мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, Гаршинъ приходилъ все въ большее и большее негодованіе. Наконецъ, онъ не выдержалъ, вскочилъ и въ волненіи захромалъ по комнатѣ.
-- Нѣтъ, позвольте... позвольте... Вы стало-быть находите безнравственнымъ, что я буду жить жизнью русскаго солдата и помогать ему въ борьбѣ, гдѣ каждый человѣкъ полезенъ? Неужели будетъ болѣе нравственно сидѣть здѣсь, сложа руки, тогда какъ этотъ солдатъ будетъ умирать за насъ!.. Извините, я этого не могу допустить"... {"Красный цвѣтокъ" стр. 20--212) "Трусъ", стр. 111.}
И не допустилъ... "Нервы, что ли, у меня такъ устроены, только военныя телеграммы, съ обозначеніемъ числа убитыхъ и раненыхъ, производятъ на меня дѣйствіе гораздо болѣе сильное, чѣмъ на окружающихъ" {"Красный цвѣтокъ" стр. 20--212) "Трусъ", стр. 111.}.
"Относитесь, батюшка, къ вещамъ попроще, легче будетъ жить", слышались ему голоса, но такая простота не давалась, и не потому, чтобы онъ не хот ѣлъ, но потому, что не могъ. Мотивы этого отчасти просвѣчиваютъ въ разсказѣ "Трусъ", гдѣ герой, хотя идетъ на войну по призыву, но не можетъ не итти и внутренно. "Я могъ бы избѣжать участи, которой я такъ боюсь, могъ бы воспользоваться кое-какими вліятельными знакомствами и остаться въ Петербургѣ, состоя въ то же время на службѣ. Меня "пристроили" бы здѣсь, ну, хотя для отправленія писарской обязанности, что ли. Но, во-первыхъ, мнѣ претитъ прибѣгать къ подобнымъ средствамъ, а во-вторыхъ, что-то, не подчиняющееся опредѣленію, сидитъ у меня внутри, обсуждаетъ мое положеніе и запрещаетъ мнѣ уклоняться отъ войны. "Нехорошо", говоритъ мнѣ внутренній голосъ" {Соч., I т. 118 стр.}.
Въ своей боли войны, въ ощущеніи трагическаго въ ней, Гаршинъ борется больше всего съ самимъ собой, съ голымъ отрицаніемъ войны, бунтуетъ противъ бунта. Вотъ изъ діалоговъ того же разсказа:
-- "Принять участіе! Да развѣ она не возбуждаетъ въ васъ ужаса? Вы ли говорите мнѣ это?
-- Я говорю. Кто вамъ сказалъ, что я люблю войну. Только... какъ бы это вамъ разсказать?.. Война -- зло, и вы, и я, и очень многіе такого мнѣнія; но вѣдь она неизбѣжна; любите вы ее или не любите, все равно, она будетъ, и если не пойдете драться вы, возьмутъ другого, и все-таки человѣкъ будетъ изуродованъ или измученъ походомъ. Я боюсь, что вы не понимаете меня: я плохо выражаюсь. Вотъ что: по моему, война есть общее горе, общее страданіе, и уклоняться отъ нея, можетъ быть, и позволительно, но мнѣ это не нравится" {Соч. I, т. 125--6 стр. }.