"А какое странное отношеніе къ моему поступку явилось у многихъ знакомыхъ! "Ну, юродивый! Лѣзетъ, самъ не зная чего!" Какъ могли они говорить это? Какъ вяжутся такія слова съ ихъ представлен і ями о геройствѣ, любви къ родинѣ и прочихъ вещахъ? Вѣдь въ ихъ глазахъ я представлялъ всѣ эти доблести. И тѣмъ не менѣе, я -- "юродивый".
"И вотъ я ѣду въ Кишиневъ; на меня навьючиваютъ ранецъ и всякія военныя принадлежности. И я иду вмѣстѣ съ тысячами, изъ которыхъ развѣ нѣсколько наберется, подобно мнѣ, идущихъ охотно. Остальные остались бы дома, если бы имъ позволили. Однако, они идутъ также, какъ и мы, "сознательные", проходятъ тысячи верстъ и дерутся также, какъ и же, или даже лучше. Они исполняютъ свои обязанности, несмотря на то, что сейчасъ же бросили бы и ушли -- только бы позволили" {Разсказы. Книжка первая. "Четыре дня". Стр. 85.}.
А вотъ, въ поясненіе этого конкретное данное его біографіи. Разсказываетъ одинъ изъ знавшихъ Гаршина въ этомъ періодѣ его жизни:
"Это былъ единственный разъ въ теченіе моего короткаго знакомства съ нимъ, когда я видѣлъ его возбужденнымъ и почти раздраженнымъ.
Знакомый мой былъ юноша очень радикальныхъ убѣжденій и, какъ таковой, отчаянный принципоѣдъ. Недостатокъ опыта и непосредственнаго чувства заполнялся у него холоднымъ размышленіемъ. Хотя онъ и воображалъ себя "свободнымъ мыслителемъ", но жилъ фразой, въ которую вѣрилъ, какъ добрый христіанинъ въ евангеліе. Поступки свои и чужіе онъ всегда свѣрялъ съ этой фразой: если выходило согласно, онъ считалъ этотъ поступокъ хорошимъ, возвышеннымъ, а нѣтъ -- подлымъ.
Въ присутствіи этого-то юноши Гаршинъ, отвѣчая на мой вопросъ, сказалъ, что собирается вновь на войну.
-- Что, гонятъ?-- спросилъ юноша.
-- Нѣтъ, не гонятъ, самъ иду.
-- Зачѣмъ?
Гаршинъ былъ удивленъ этимъ неожиданнымъ вопросомъ.